Валентин всё это воскресное утро простоял у плиты. Ему хотелось порадовать домашних вкусным завтраком. С вечера они сговорились провести день вместе: после еды — в парк на аттракционы, а потом кататься по реке на маленьком трамвайчике. Река с обрывистыми берегами, где шумел сосновый лес, разрезала город ровно пополам. Прогулка обещала детям хорошие впечатления.
Лицо у Валентина покраснело от жара — впрочем, оно всегда было красным и веснушчатым. Красавцем он не слыл, да ещё рыжий. Двенадцатилетняя дочка пошла в отца: такая же конопатая, с огненными кудрями. А вот десятилетний сын удался не в мать, ни в отца, а в прохожего молодца, как говорят. Он был чернокудрый красавец с голубыми глазами. Мать семейства, назовём её Таней, носила короткую стрижку белокурых волос, вертлявая, худенькая, с тонкими губами. В ту пору ещё не вошли в моду губы-вареники, вот и приходилось Тане красить губы, выходя далеко за их контур.
Валентин поставил на стол большое блюдо с горкой сырников. Дети уже сидели, привычно шпыняли друг друга и по очереди жаловались отцу.
— Пап, а Машка меня локтем! — канючил сын.
— Сам первый начал! — огрызалась дочка.
Валентин смахнул локтем пот со лба, полез в холодильник за сметаной. В эту минуту на кухне появилась Таня — в шёлковом ярком халате на голое тело, без макияжа, бледная. Обычно она тратила на роспись лица не меньше часа. Сладко потянувшись, хозяйка произнесла тонким голосом:
— Дорогой, а мне ты приготовил два яйца «в мешочек»? Я так люблю жидкий желток.
Валентин поперхнулся.
— Ты что, серьёзно? Я встал затемно и всё утро у плиты! На обед наварил макароны по-флотски, компот сварганил. Чего ещё тебе надо? Думаю, моя дорогая, что для себя ты и сама можешь приготовить что угодно.
— Но ты же всё равно стоишь у плиты, — не сдавалась Таня, — неужели лень?
— Нет, с меня хватит! — Валентин багрово покраснел, что для его и без того красного лица было опасно. — Как известно, у нищих слуг не бывает!
Ссора разгорелась из ничего, как это часто бывает в воскресное утро. Таня наотрез отказалась идти гулять. Отец с детьми отправился втроём, а она поехала к подруге — бывшей коллеге по конторе Госстраха. Та жила в другом районе, на третьем этаже кирпичной пятиэтажки. Таня хотела поплакаться в жилетку: Людмила (так звали подругу) была в курсе всех её сердечных тайн.
У Людмилы на кухне стоял чад от сковородки — хозяйка стряпала своё фирменное блюдо, блины с овощами. На мясо денег вечно не хватало. Великовозрастный сын давно нигде не работал, зато выпить и вкусно поесть обожал. Прятать от него продукты было бесполезно — находил в любом уголке. Да ещё приводил друзей и подруг с ночёвкой, всех корми.
Людмила обрадовалась гостье, заметалась по кухне:
— Давай кофейку попьём! Я тут сыру прикупила, очень вкусный, свежий. Сын ещё не нашёл, представляешь?
Она заговорщицки подмигнула и достала из-под горы кастрюль аккуратный свёрток.
Таня вздохнула, отхлебнула кофе и выложила наболевшее:
— А мне из Ташкента посылка пришла. Руслан шёлку красивого выслал — на несколько платьев, из Ирана товар. Боюсь своему рыжему показывать, опять ревновать будет. Ты же помнишь, Люда, я весной в Ташкент по путёвке ездила? Там быстро познакомилась. Он неженатый, с матерью в своём доме живёт. Я из пансионата ушла и целых две недели у него дома ночевала. Мать меня как будущую невестку привечала, а я про себя ничего лишнего не говорила.
Таня засмеялась — заливисто, звонко, чуть по-детски.
— Руслан мне тогда два кольца подарил и цепочку. Он знает, я золото люблю!
Уже в дверях, когда Таня собралась уходить, Людмила окликнула:
— Приходи ко мне в сад на день рождения. Мы с девчонками с работы будем праздновать.
Таня хлопнула себя по лбу:
— Ой, мне же в тот день пенсию старикам разносить! — И тут же махнула рукой: — Да ладно, пусть один денёк в сумке полежит. Ничего с ними не сделается. На другой день разнесу.
Она легко, почти вприпрыжку, побежала вниз по лестнице.
Садовое товарищество, 10 июля
Песни разносились далеко — сквозь берёзы, через заросли малинника, до самой грунтовой дороги. Садовое товарищество гудело. На участке Людмилы, в недостроенном доме с незастеклённой верандой, сидели женщины — бывшие и нынешние сотрудницы Госстраха. На столе красовалась закуска, в центре — большой торт со сливочными розами. Пластинка на стареньком проигрывателе хрипела, но женщины дружно подхватывали:
«Малиновый звон на заре…»
Таня сидела в углу, босая, в пёстром сарафане, и прихлёбывала из гранёного стакана. Рядом, на полу, валялась её пухлая сумка — чудом из неё не вываливались пенсионные деньги, перетянутые резинками. Никто на сумку не смотрел, будто так и надо.
— За гостей! — провозгласила именинница, поднимая рюмку. — Чтоб мы все были здоровы и богаты! Чтобы у нас всё было и за это нам ничего не было!
— Ай да Людка, ай да молодец! — зашумели гости.
Чокнулись. Выпили. Захрустели солёными огурцами.
Но странное дело: пока на веранде лилась песня про малиновый звон, у некоторых женщин внутри что-то не пело. Особенно у тех, кто ещё работал в конторе и помнил, как Таня уволилась.
— Не выполнила план два квартала подряд — и до свидания, — тихо, под гул пластинки, сказала Светлана Петровна, пожилая коллега с карими глазами. — А теперь, слышала, в собесе работает. Пенсии разносит. Да только спустя рукава, как у нас говорится.
— Вот именно, — подхватила её соседка по столу, Галка, молодая, но уже злая на жизнь женщина. — Мой отец-пенсионер сегодня с утра из окна в окно поглядывал. Пенсию ждал. Ему на лекарства не хватает, а Таня тут — в саду поёт.
— И у нас в подъезде старуха Вера Никитична плакала, — вставила третья, тихо, чтобы не услышала именинница. — Говорит, хлеба купить не на что. А эта… — она кивнула в сторону Тани, которая в этот момент звонко смеялась с рюмкой в руке, — целый день уже гуляет. Сумка с деньгами под ногами валяется.
Светлана Петровна тяжело вздохнула.
— Перестройка, будь она неладна. Люди по карточкам сахар делят, а она… шелка иранские получает, золото носит. А пенсионеры ждут. Как перед Богом, скажу: если бы я так работала — меня бы начальник со свету сжил. А ей хоть бы что. План не выполняла — ноль внимания. Теперь то же самое: деньги разносит, а совесть спит.
Людмила, нарезая торт, бросила быстрый взгляд на Таню, потом на коллег, но промолчала. Она была подруга, а подруг не осуждают вслух. Но в душе даже у неё шевельнулось что-то нехорошее. Ведь её собственная мать, жившая через три улицы, тоже сегодня не дождалась пенсионных денег.
— Девчонки, давайте песню! — крикнула Таня, не замечая ничего. — Мою любимую!
Проигрыватель заскрипел снова. Женщины запели, но голоса звучали уже не так дружно. У кого-то перехватило горло. А Таня откинулась на спинку стула, положила ногу на ногу и зажмурилась от удовольствия. Пухлая сумка с чужими деньгами лежала у её босых пяток. На дворе шла голодная перестройка. Десятое июля клонилось к вечеру. И где-то в городе старики всё ещё стояли у своих подъездов, глядя вдаль опустевших улиц.
***