Ночь в приюте всегда наступала слишком рано. Не потому, что за окном быстро темнело, а потому, что сами стены будто втягивали в себя свет, оставляя после отбоя лишь серую, неподвижную полутьму, в которой каждый звук становился громче, чем должен был быть. Скрип половиц, шорох простыней, далёкий кашель за стеной — всё это жило собственной жизнью, словно приют не засыпал никогда, а лишь менял дыхание.
Виктор лежал на узкой железной кровати и смотрел в потолок. Сон не приходил. После того случая в подвале он вообще стал приходить редко, будто тело боялось провалиться в ту бездну, где сила внутри него начинала шевелиться особенно отчётливо. Иногда, когда Виктор закрывал глаза, ему чудилось, что он снова стоит в узком тёмном коридоре, а по стенам ползут трещины, и где-то совсем рядом кто-то невидимый шепчет его имя. В такие минуты он резко садился, сжимая простыню в пальцах, и долго дышал, пока сердце не начинало биться ровнее.
Сегодня всё было иначе. Сегодня он знал, что это последняя ночь.
День рождения не принёс ему ни праздника, ни поздравлений. В приюте вообще не любили отмечать дни рождения воспитанников. Слишком уж напоминали они о том, что у каждого ребёнка была своя история, а значит — и своя боль. Здесь предпочитали, чтобы прошлое не существовало. Поэтому утро прошло как обычно: серый суп на завтрак, молчаливые взгляды, грубые окрики, уборка, работа в кладовой, проверка рук, осмотр комнат, вечерняя молитва, произнесённая механически, без веры и без тепла.
Но Виктор чувствовал: что-то готовится.
Сначала он не понял, откуда пришло это ощущение. Оно было не мыслью и не страхом, а чем-то древним, почти животным. Будто сам воздух вокруг него менялся, становился плотнее, холоднее, настороженнее. К вечеру у него начали неметь ладони, а в груди появилась тяжесть, словно внутри просыпалось что-то большое и нетерпеливое.
Он вышел в коридор после отбоя, когда большинство детей уже притворялись спящими. В приюте было запрещено выходить из комнат ночью, но Виктор всё равно делал это не в первый раз. Он научился двигаться тихо, как тень, и знал, где половицы скрипят меньше всего. Коридор был длинным, узким и полутёмным. Луна, пробивавшаяся сквозь мутные стекла, рисовала на стенах бледные полосы, похожие на следы от когтей.
Он остановился у двери старой библиотеки.
Это место всегда притягивало его. Библиотека находилась в западном крыле приюта, почти не использовалась и была закрыта большую часть времени. Сюда свозили книги, которые никто не читал: старые религиозные трактаты, потрёпанные молитвенники, списанные учебники, какие-то журналы и коробки с бумагами. Пыль здесь лежала толстым слоем, а воздух был сухим и холодным, как в склепе.
Сегодня дверь оказалась приоткрыта.
Виктор замер. Сердце ударило один раз, потом другой. Он медленно толкнул дверь и вошёл внутрь.
В библиотеке было темнее, чем в коридоре. Высокие шкафы тянулись к потолку, скрываясь в сумраке. На столах лежали книги, раскрытые на случайных страницах, будто кто-то недавно искал что-то срочное и не успел убрать. У окна, наполовину завешенного тяжёлой тёмной шторой, стоял ректор Морган.
Он не обернулся сразу. Просто стоял спиной к Виктору, высокий, прямой, неподвижный, словно часть самой стены. Его сутана почти сливалась с темнотой. Лицо терялось в тени, и от этого фигура казалась ещё более угрожающей. В комнате царила такая тишина, что Виктор услышал собственное дыхание.
— Ты не должен здесь быть, — произнёс Морган негромко.
Голос был спокойным, но в нём чувствовалась такая холодная уверенность, что Виктору захотелось отступить назад. Он всё же удержался.
— Я просто… не могу спать, — ответил он.
Ректор медленно повернулся. Лунный свет коснулся его лица лишь краем: острый подбородок, бледная кожа, серые глаза, в которых не отражалось ничего живого. Не злость, не раздражение — лишь оценивающий холод, как будто перед ним был не воспитанник, а неисправный предмет.
— В эту ночь лучше спать, чем блуждать, Виктор, — сказал Морган. — Некоторые двери не стоит открывать.
Виктор почувствовал, как по спине пробежал холод. Он не понимал, откуда именно взялась эта уверенность, но знал: ректор говорит не только о библиотеке. Он говорит о нём самом. О той силе, что уже просыпалась под кожей, как раскалённый шов.
И тогда внутри Виктора что-то дёрнулось.
Не больно. Резко.
Он инстинктивно сжал ладони, и в тот же миг по его пальцам вспыхнуло едва заметное свечение — не яркое, не огненное, а тусклое, странное, одновременно тёплое и ледяное. Тонкая золотая нить смешалась с холодным синим отблеском. Виктор испуганно уставился на свои руки. Свет дрожал, как живой.
Морган заметил это сразу.
В его взгляде не было удивления. Лишь подтверждение чего-то давно ожидаемого.
— Значит, началось, — тихо произнёс он.
Виктор отступил на шаг.
— Что началось?
Но вместо ответа ректор вдруг шагнул к нему. Не быстро — почти величественно, без спешки. И в тот же миг по полу под ногами Виктора прошла трещина. Сначала тонкая, как волос, потом шире. Каменная плита жалобно треснула, будто внутри неё прошёл удар.
Виктор резко отшатнулся, едва не ударившись о стол. Свечение на руках вспыхнуло сильнее. Он почувствовал, как что-то поднимается из груди к горлу, как если бы внутри него пыталась прорваться наружу не просто сила, а целая буря. Воздух вокруг стал тяжелее. Книги на полках задрожали. С верхней полки сорвался том и упал на пол с глухим ударом.
Морган резко поднял руку, и в библиотеке что-то изменилось. Давление исчезло так же внезапно, как появилось. Но Виктор уже не мог остановиться. Его дыхание сбилось. Он услышал слабый гул, словно далеко под землёй открывалась огромная дверь.
— Хватит, — приказал Морган.
Но Виктор только покачал головой. Он больше не чувствовал страха так, как раньше. Страх отступил, уступив место ярости — чистой, необъяснимой, почти нечеловеческой. Вся обида, унижения, побои, одиночество, ночи в холодной постели, весь этот безымянный ужас приюта вдруг сошлись в одной точке и ударили изнутри.
Свет в его ладонях вспыхнул сильнее.
И тогда ректор впервые изменился в лице.
Не испугался — нет. Но стал напряжённым, внимательным, как охотник, увидевший, что зверь, которого он считал раненым, внезапно поднялся на лапы.
— Если ты останешься здесь ещё минуту, — сказал Морган, — ты сожжёшь себя.
— Тогда я уйду, — выдохнул Виктор.
Он не знал, почему сказал именно это. Возможно, потому что других слов просто не осталось.
Трещина по полу разошлась ещё на несколько сантиметров. Лампада на стене качнулась и погасла. Со стороны коридора донёсся шум — кто-то бежал сюда. Крики. Шаги. Приют просыпался.
Виктор понял: времени больше нет.
Он бросился к окну, рванул задвижку и распахнул створку. Холодный ночной воздух ударил в лицо. Внизу, далеко под ним, чернел двор и забор с колючей проволокой. Слишком высоко для обычного прыжка. Слишком опасно.
Но он уже не был обычным.
Сзади раздался голос Моргана:
— Виктор, стой.
Он не остановился. Сжал ладони, и пульсирующее свечение прошло по пальцам и запястьям. Всё внутри него натянулось, как струна. А потом он прыгнул.
Мир на секунду стал белым.
Порыв воздуха подхватил его с такой силой, что падение превратилось в рывок — грубый, болезненный, но спасительный. Виктор ударился о мокрую крышу пристройки, скатился по черепице, едва не сорвавшись, ухватился за водосток, затем упал в кусты под окном, больно ударившись плечом и боком. Земля под ним была холодной, сырой, пахла железом и мокрой травой.
Над приютом уже вспыхнули огни.
Кто-то кричал. Где-то лаяла собака. В окнах загорались силуэты.
Виктор поднялся на ноги, шатаясь от боли, и посмотрел вверх на тёмные стены Святого Адриана. В одном из окон, в библиотеке, неподвижно стоял ректор Морган. Даже отсюда было видно, что он смотрит прямо на него.
Не как на беглеца.
Как на того, кто наконец сделал первый шаг.
Виктор развернулся и побежал.
Глава 4: Человек по имени Фрэнсис Нугано
Город встретил Виктора холодом и тишиной, которая была совсем не похожа на тишину приюта. Там тишина давила и угрожала. Здесь она была глубже, свободнее, но от этого не менее опасной. Узкие улицы тонули в ночном тумане. Мокрая мостовая блестела в свете редких фонарей. Закрытые лавки, пустые переулки, чёрные провалы арок и окна домов, в которых почти нигде не горел свет, создавали ощущение, будто город давно умер, но ещё не понял этого.
Виктор бежал, пока хватало сил. Плечо ныло после падения, ребра отзывались тупой болью, а дыхание сбивалось. Он несколько раз останавливался в тени стен, прислушиваясь, не идут ли за ним люди из приюта. Но кроме далёкого гула города и собственного сердца, он ничего не слышал. Только однажды, когда он свернул в узкий переулок, ему показалось, что в глубине тумана мелькнула высокая фигура в длинном пальто. Он резко обернулся — никого. Лишь шевеление сырого воздуха и ржавый металлический забор.
Наконец силы начали покидать его. Ноги стали ватными, в голове звенело. Виктор не знал, куда идёт. Он просто выбирал улицы, где было темнее и меньше людей. В конце концов его вывела к старому району с заброшенными зданиями, кирпичными домами и полуразрушенной часовней на перекрёстке. Здесь пахло сыростью, углём и чем-то старым, затхлым, как будто весь квартал давно вымер.
Он сел на ступени у закрытой двери склада и обхватил голову руками.
Теперь, когда он был один, страх вернулся. Уже не как удар, а как медленное, липкое осознание. Он ушёл. Настоящим. Назад дороги не было. Если его найдут, приют заберёт его обратно. А если нет — что тогда? Куда идти человеку, который не знает даже собственного прошлого?
Виктор стиснул зубы и попытался отдышаться. В груди всё ещё шевелилось то странное чувство, что проснулось в библиотеке. Будто сила не ушла, а только спряталась глубже, ожидая следующего толчка. Он смотрел на свои ладони, всё ещё не веря, что именно они вызвали трещину в камне и свет, который он видел собственными глазами.
— Вот это да, — раздался голос неподалёку.
Виктор вздрогнул и резко поднял голову.
На другой стороне узкого переулка, под сломанным фонарём, стоял мужчина. Высокий, худощавый, в тёмном пальто, чуть небрежно наброшенном на плечи. На вид он был старше тридцати, возможно, немного за сорок, но точный возраст угадывался с трудом: лицо у него было усталым, словно прожившим гораздо больше, чем положено. В руках он держал сигарету, которую почти не курил — скорее просто сжимал между пальцами. Его взгляд был спокойным, внимательным и странно ироничным.
— Не самый лучший способ праздновать совершеннолетие, — сказал он.
Виктор мгновенно напрягся.
— Кто вы?
Мужчина приподнял бровь.
— Фрэнсис Нугано. Но ты можешь звать меня просто Фрэнсис. Если, конечно, не собираешься швырнуть в меня чем-нибудь тяжёлым.
— Я не собираюсь ни в кого ничего швырять, — резко ответил Виктор.
Фрэнсис усмехнулся и сделал несколько шагов ближе, но не слишком близко, как человек, который умеет не нарушать чужое пространство.
— Отлично. Это уже хороший признак. Обычно беглецы из религиозных учреждений либо бросаются на первого встречного, либо теряют сознание в канаве. Ты пока держишься лучше.
— Откуда вы знаете, что я сбежал?
Фрэнсис посмотрел на его тёмную одежду, синяки, ссадины на руках и пыль на коленях.
— У тебя на лице написано, что ночь у тебя была интересной. К тому же, — он кивнул в сторону города, — от Святого Адриана редко бегают просто так. Там обычно либо ломают людей, либо делают из них что-то ещё.
При этих словах Виктор напрягся ещё сильнее.
— Вы знаете про приют?
— Немного. Достаточно, чтобы не советовать тебе туда возвращаться.
Ветер поднял край плаща Фрэнсиса. В свете фонаря его лицо на миг стало ещё более резким: тёмные круги под глазами, лёгкая щетина, тонкая складка у губ. Он выглядел не как священник и не как полицейский, а как человек, которому приходилось слишком часто иметь дело с вещами, о которых нормальные люди предпочитают не говорить.
Виктор не ответил. Он не доверял этому мужчине. Но что-то в его голосе, в манере держаться, было не похоже на ложь.
Фрэнсис заметил его взгляд и спокойно сказал:
— Ты можешь либо стоять тут и ждать, пока тебя найдут, либо хотя бы выслушать меня. Второй вариант, честно говоря, выглядит разумнее.
— С чего вы решили, что я вообще вас слушать буду?
— Потому что, — Фрэнсис слегка наклонил голову, — я видел, что ты сделал в приюте.
Виктор застыл.
Холод пробежал по спине.
— Что вы сказали?
Фрэнсис не улыбнулся, и в его взгляде появилось что-то серьёзное.
— Я был не так далеко. И нет, я не следил за тобой из любопытства. Меня туда привела другая причина. Но когда в старом каменном здании проходит сила такой природы, это трудно не заметить.
Виктор медленно поднялся на ноги.
— Вы видели свет?
— Да.
— И трещину?
— И её тоже.
— Тогда кто вы такой на самом деле?
Фрэнсис несколько секунд молчал, словно решая, сколько можно сказать сейчас, а сколько лучше оставить на потом. Потом он затушил сигарету о стену и сунул окурок в карман пальто.
— Человек, который слишком долго имел дело с тем, что не должно жить среди нас, — ответил он наконец. — И тот, кто, возможно, пришёл вовремя.
Виктор хотел усмехнуться, но не смог. Слишком устал. Слишком много всего произошло за одну ночь. И всё же в словах Фрэнсиса было что-то, что не позволило ему отойти.
— Если вы пришли не за мной, тогда зачем?
Фрэнсис посмотрел в сторону тёмной часовни, потом снова на него.
— Потому что твоя сила не случайна. И потому что Святой Адриан не единственное место, откуда начинают исчезать дети, связанные с этой силой.
Виктор почувствовал, как внутри всё сжалось.
— О чём вы говорите?
— О том, что тебя искали уже давно, — тихо ответил Фрэнсис. — И, боюсь, нашёл тебя не только я.
Он не успел договорить.
Из соседнего переулка донёсся резкий звук — будто что-то тяжёлое скользнуло по мокрому камню. Виктор резко обернулся. Туман там шевельнулся, сгущаясь в странную, неправдоподобную тень. На мгновение ему показалось, что в темноте стоят сразу несколько фигур, слишком высоких, слишком неподвижных, чтобы быть обычными людьми.
Фрэнсис мгновенно изменился. Исчезла его ирония, исчезла расслабленность. Он шагнул вперёд, закрывая Виктора собой лишь наполовину, но достаточно, чтобы тот понял: мужчина не собирается убегать.
— Не смотри туда слишком долго, — сказал Фрэнсис. — И если почувствуешь, что снова начинает жечь в ладонях, не сопротивляйся. Просто дыши.
— Кто это?
Фрэнсис медленно выдохнул.
— Не здесь.
Тень в тумане двинулась.
И в тот же миг у Виктора снова вспыхнуло под кожей — тускло-золотой и холодно-синий огонь, как эхо того, что проснулось в приюте. Он сжал руки, готовый к чему угодно, а Фрэнсис вытащил из внутреннего кармана пальто маленький металлический предмет, похожий на крест или ключ, только слишком старый и странно выгнутый по краям.
— Виктор, — сказал он очень тихо, — если хочешь выжить, сейчас ты должен решить одно: бежать дальше в темноту или довериться человеку, которого видишь впервые в жизни.
Туман впереди сдвинулся ещё ближе.
И Виктор понял, что выбор у него, возможно, уже давно отнят.