Продолжение. Наш караван теряет боевую единицу, а небесная канцелярия устраивает нам водные процедуры с отягчающими обстоятельствами. На выезде из Вешенской обители авто-тандем постиг раскол. Не церковный, конечно, но оттого не менее драматичный.
Отечественная карета — та самая, цвета «коричневый пепел эпохи застоя», — взмолилась о пощаде. Двигатель её, обладавший, видимо, весьма скудным объемом не только цилиндров, но и души, издавал звуки, пока. Скрипучие обода, изношенные амортизаторы и общее состояние «я устала, я ухожу» красноречиво намекали: если мы продолжим мучать этот реликт советского автопрома, то в Дивеево прибудут не паломники, а горстка мучеников, канонизированных прямиком на обочине мордовской трассы. Экипаж «Жигулей» принял мужественное решение сократить путь.
Мы же смотрели на них с той смесью сочувствия и тайного облегчения, с какой пассажиры бизнес-класса глядят на очередь в эконом. Разделение было утверждено, маршруты скорректированы, и две колесницы разъехались в разные стороны, словно персонажи русской литературы XIX века — кто в Петербург, кто в деревню, кто в леса.
Наш путь пролегал сквозь дебри, которые не всякий навигатор осилит. Мордовия — это отдельный вид пространства, где сотовая связь превращается в абстрактное философское понятие. Дорога вилась меж вековых сосен, изредка разрываясь колониями-поселениями, чьи обитатели провожали наш внедорожник долгим задумчивым взглядом. В такие моменты особенно остро ценишь центральный замок и отсутствие надписи «такси» на борту.
Но вот лес расступился, и нам открылся Санаксарский монастырь. И, знаете, это тот случай, когда архитектурный ансамбль настолько хорош, что даже видавшие виды замолкают, не успев сострить. Представьте себе излучину реки Мокши. С севера и запада к монастырю подступают боры и рощи — такие густые, что, кажется, в них до сих пор можно встретить отшельника с медведем. С юга и востока, за рекой, раскинулись пойменные луга, где в траве прячутся бесчисленные озера — большие и малые, словно осколки разбитого небесного зеркала.
Три с половиной века истории, а чувство такое, будто время здесь течет по каким-то иным, неспешным законам. «Словарь географический Российского государства» аж 1807 года издания называл Санаксар «знатнейшим из всех в той стране» — и, поверьте моему скепсису, двести с лишним лет спустя это определение не сильно устарело. Разве что добавилось легкой патины старины, которая этому месту удивительно к лицу.
Само название — «Санаксар» — происходит от «синаксарь»: так на Руси называли краткие жития святых. И монастырь оправдывает свое имя: он сам — как житие, застывшее в камне. Его строили сначала при старце Федоре (Ушакове) — и да, родственнике того самого адмирала-флотоводца, — а потом при старце Филарете. Получилась не просто обитель, а настоящая архитектурная шкатулка с секретом. Пространство монастыря замкнуто в форму трапеции — келейные корпуса выстроены по периметру и связаны стеной с тремя угловыми башенками.
Военная выправка чувствуется, но без агрессии: скорее спокойная уверенность крепости, которая знает, что главный враг — не за стенами, а внутри человека. Главный вход венчает 52-метровая надвратная церковь 1776 года. Это примерно как десятиэтажный дом, только вместо скучных лоджий — ярусы колокольни, стремящиеся в небо с той же настойчивостью, с какой грешник стремится к покаянию. В юго-восточной части притаилась одноглавая Владимирская церковь с больничными кельями, а еще дальше, у соснового бора — кладбищенская Владимирская церковь 1806 года. Но доминанта всего ансамбля — монументальный пятиглавый собор Рождества Пресвятой Богородицы. Внизу, в теплом этаже — престол Усекновения Главы Иоанна Крестителя. Такое сосредоточение святости на квадратный метр, что даже архитектурный скепсис умолкает, уступая место почтительному «ого».
Монастырь встретил нас красивейшим байским небом — тем самым, что бывает в кино. Солнечные лучи пробивались сквозь кроны могучих деревьев, оставляя на земле живописные блики и длинные тени. Мы зашли в храм, где начиналась вечерняя служба. И тут нас ждал сюрприз, который на языке паломников называется «о, Чудо». Мощи — Федора Ушакова, Александра и Федора Санаксарских — были открыты. Не в переносном смысле, а в самом прямом: раки стояли открытые, и от осознания этой близости к святыне мурашки бежали по коже. Во время службы пошел дождь. Крупные капли забарабанили по куполу, создавая тот самый уникальный аккомпанемент, который не купишь ни в одном звуковом редакторе. Мы стояли, слушали песнопения, а небесная вода омывала древние стены снаружи. И ровно в тот момент, когда прозвучало последнее «Аминь», дождь прекратился. Пауза. Вы держите в голове эту сцену? Храм, запах ладана, открытые мощи и дождь, который включился и выключился по расписанию, словно сам Господь Бог заведовал осветительными и водными эффектами.
Мы вышли на крыльцо, обменялись многозначительными взглядами — мол, видели? — и приготовились наслаждаться вечерней прогулкой. Не тут-то было. Небесная канцелярия, видимо, решила, что мы недостаточно прониклись моментом. Едва мы отошли от храма на десяток шагов, как тучи над монастырем сгустились с кинематографической стремительностью. Сцена развивалась по законам хорошего триллера: сначала потемнело, потом ударил ветер, а затем на нас обрушилось. Вода с небес — нет, не так — ВОДА С НЕБЕС хлынула таким потоком, что мы вспомнили и Всемирный потоп, и собственное крещение одновременно. А через минуту к дождю добавился град. Да не какой-нибудь робкий, стеснительный, а полноценный, с кулак. Паломнический люд бросился врассыпную, словно тараканы на кухне, где внезапно включили свет. Пережидать апокалипсис нам пришлось в трапезной.
И вот тут, дорогой читатель, я должен сделать признание. Постная еда в этом месте — она какая-то неправильная. Нет, не в смысле нарушения устава. А в смысле — она была вкусной. До неприличия. Монастырский хлеб, густая каша, соленья — и квас. Квас, о котором я не могу молчать. Он был подан с той щедростью, что свойственна русским обителям, но во вкусе его я уловил нотки, заставившие меня вопросительно поднять бровь. Кажется, не без хмеля. Или, может быть, это многодневная трезвость так причудливо исказила мои рецепторы, но настроение паломников после трапезы взнялось до высот, прежде доступных только после третьего тоста.
Мы сидели, хлебали этот амброзийный напиток, слушали, как град лупит по жестяной крыше, и чувствовали себя частью какого-то древнего, правильного сюжета. Перед отъездом мы отправились на окраину монастыря — туда, где под скромным крестом покоится старец схиигумен Иероним. Место тихое, почти интимное в своей простоте. Никакой позолоты, никакой помпезности — только земля, крест и сосны вокруг. Мы подходили по одному. Каждый просил о своем — кто о делах насущных, кто о вразумлении, кто о том, чтобы двигатель «четверки» не развалился где-нибудь в лесах.
Я стоял, смотрел на этот крест и думал: вот он, главный контраст нашего путешествия. С одной стороны — 52-метровая колокольня, амбициозная архитектура, соборы и башни. С другой — тихая могила схимника, к которой народ идет не за красотой, а за тишиной, что дороже любых архитектурных изысков. В Дивеево мы въезжали уже затемно. Мокрые, но странным образом просветленные. Град перестал где-то за Темниковом, и над дорогой снова раскинулось чистое, умытое небо. «Крузак» мягко катился по трассе, а я ловил себя на мысли, что Санаксар — это место, которое не отпускает. Не в смысле «стань монахом», нет. А в смысле — оставляет в тебе тишину, даже когда ты уже едешь дальше по своим суетным делам.
#вышенскиймонастырь #путешествие #паломничество #санаксарскиймонастырь #ушаков #православие