Зимой 1820 года в Линчберге, штат Виргиния, в «Вашингтон-отель» вошёл приезжий и назвался Томасом Билом. Останавливался он не впервые; хозяин, Роберт Моррис, знал его как человека учтивого и при деньгах. Спустя два года Бил оставил Моррису железную шкатулку, просил беречь и не вскрывать десять лет, если сам он не вернётся.
Он не вернулся. Шкатулку вскрыли много позже. Внутри лежали три листа, сплошь покрытые числами, и ни строчки о том, что эти числа значат…
Так начинается история, на которой за полтора века надорвалось воображение тысяч людей, и я разбирал её, начав с того, с чего начинают всякое дело: с описи того, что есть в руках, и того, чего в руках нет.
А нет, как выясняется, почти всего. Нет шкатулки. Нет писем. Нет самих листов с числами. Всё, что осталось от Томаса Била, так это тоненькая книжка в двадцать три страницы, отпечатанная в линчбергской типографии в 1885 году.
Называлась она длинно и по-деловому: «Бумаги Била, содержащие достоверные сведения о кладе, зарытом в 1819 и 1821 годах… и доныне не найденном». Цена — пятьдесят центов.
Давайте по порядку. По рассказу самой книжки, Бил с отрядом в три десятка виргинцев ушёл на Запад охотиться на бизонов, а наткнулся на золото, в ущелье милях в двухстах пятидесяти — трёхстах к северу от Санта-Фе.
Полтора года они мыли. Привезли, закопали под Линчбергом у таверны Бьюфорда, в округе Бедфорд. Место, опись и список владельцев Бил зашифровал в трёх записках. Ключ обещал прислать отдельным письмом из Сент-Луиса. Письмо не пришло. Сам он сгинул то ли в прериях, то ли в чужой драке; того никто не знает.
Моррис продержал шкатулку, не вскрывая, двадцать три года. Вскрыл, перебрал листы пальцами и не понял ничего. Под конец жизни передал бумаги приятелю, имя которого книжка скрывает. Тот бился над числами двадцать лет. И разгадал одну записку из трёх.
Вот она, единственная заговорившая строка этого дела. Ключом оказался текст Декларации независимости: каждое число — порядковый номер слова в Декларации, а в дело идёт первая буква этого слова. Приём грубый, но рабочий. И вторая записка послушно сложилась в опись:
«Я поместил в округе Бедфорд, в четырёх милях от таверны Бьюфорда, в склепе на шесть футов под землёй…» — дальше шёл счёт.
Первый клад, ноябрь 1819-го: тысяча четырнадцать фунтов золота и три тысячи восемьсот двенадцать — серебра. Второй, декабрь 1821-го: тысяча девятьсот семь фунтов золота, тысяча двести восемьдесят восемь — серебра, да ещё драгоценные камни на тринадцать тысяч долларов. На нынешние деньги — за шестьдесят миллионов. Иные считают, что под сто.
Опись есть. А места нет. Записка номер один, та, что «описывает точное положение склепа», молчит. И записка номер три, со списком тридцати владельцев, молчит тоже. Заговорила ровно та, которую нельзя проверить, где сказано, сколько лежит, но не сказано, где лежит и кому принадлежит.
Здесь самое время остановиться и спросить себя: а не слишком ли удобно?
С этого вопроса и начали те, кто взялся за дело всерьёз не с лопатой, а с карандашом.
В 1980 году криптограф Джеймс Гиллогли напечатал в журнале Cryptologia заметку с названием «Особое мнение». Он сделал простую вещь: приложил ключ от второй записки к первой. Должна была выйти бессмыслица и вышла. Но в бессмыслице торчал странный обломок: буквы складывались в почти алфавитный ряд — abfdefghiijklmmnohpp. Гиллогли подсчитал, что такая цепочка могла возникнуть случайно с вероятностью порядка одного к десяти триллионам.
Случайностью тут не пахло. Пахло человеком, который, сочиняя «шифр», заскучал и стал тыкать в Декларацию подряд: a, b, c… Иными словами, за числами первой записки, похоже, не стоит никакого текста вовсе. Пустышка. Приманка.
Через два года ударили с другой стороны.
Исследователь Джо Никелл выпустил в «Виргинском журнале истории и биографии» разбор, после которого легенда дала трещину по всей длине. Он взял язык «писем Била» и нашёл слова, которых в письменном английском 1822 года ещё не было.
«Stampede», паническое бегство стада, входит в печатный обиход лишь к концу 1820-х. «Improvise» — тоже из более позднего времени. Человек 1822 года так писать не мог. А мог писать человек 1880-х, выдающий себя за человека 1822-го.
Никелл пошёл дальше и вгляделся в само имя. Томас Джефферсон Бил. Джефферсон — автор той самой Декларации, на которой держится единственный разгаданный шифр. А Бил — фамилия Эдварда Фицджеральда Била, того, кто первым привёз на восток весть о калифорнийском золоте. Сложите и получите не человека, а ребус. Подпись сочинителя, спрятанная на виду.
Оставался издатель — некий Дж. Б. Уорд. И тут всплыла деталь, от которой я, признаюсь, поёжился. Уорд был масоном. А «тайный склеп» с сокровищем, к которому ведёт утраченный ключ, бродячий сюжет масонских преданий; Никелл показал это на доброй дюжине примеров.
Лингвист Джин Пайвэл в том же 1982-м сличила слог «Била» и слог Уорда и нашла одни и те же привычки: те же сбои в местоимениях, те же тяжёлые обороты вроде «никогда не будет рассказано», «никогда не будет осуществлено».
Писала одна рука.
Картина сходится. Один человек сочинил красивую сказку, зашифровал по Декларации опись несметного клада (чтоб было что показать), а две другие записки набил числами наугад, чтоб искали вечно. Издал книжку. Пятьдесят центов штука.
И всё бы сошлось, да дело не закрывается.
Потому что криптограф Карл Хаммер, прогнав обе записки через вычислительную машину, установил неприятную для скептика вещь: первая записка и вторая сделаны одинаково по одним и тем же таблицам, одной рукой, одним приёмом; а для бессмысленной пустышки в первой записке слишком много порядка.
А виргинский краевед Питер Вимайстер, перерыв перепись 1790 года и старые поземельные бумаги, отыскал в Виргинии нескольких Томасов Билов, чьи биографии легенде ничуть не противоречат. И слово «stampede», возразят знатоки, могло жить в устах западных охотников задолго до того, как доползло до восточных типографий.
Вот тут и надо остановиться. Я не скажу вам, что клада нет, этого не знает никто. Я скажу другое.
Заметьте, что́ искали все эти полтораста лет. Не золото. Золота никто и в глаза не видел. Искали разгадку шифра, а её-то нарочно и не положили.
И вот что важно понять про это дело: настоящий клад тут не в земле под таверной Бьюфорда. Настоящий клад — сама неразгаданность. Пустая записка, в которой «спрятано» место, оказалась дороже любого золота: за неё платили — сперва пятьдесят центов, потом десять, потом годы жизни, потом разрытые склоны чужих ферм.
Тайна, если её правильно собрать и грамотно не разгадать до конца, работает лучше любого рудника и кормит в итоге не того, кто копал землю на чужих угодьях, а того, кто однажды отпечатал двадцать три страницы и хладнокровно проставил на обложке цену.
Что до Томаса Била — он сделал то, чего не сумел ни один настоящий кладоискатель. Он закопал сокровище, которого, быть может, и не было, так, что его ищут до сих пор.