Давным-давно, в самый разгар перестроечного словоблудия, довелось мне выслушать от одного бойкого лектора прелюбопытную мысль. Дескать, Александр свет Ярославич никакой не герой, а первейший на Руси коллаборант, продавшийся ордынцам с потрохами.
И ладно бы это болтал один-единственный краснобай за кружкой пива. Беда в том, что мыслишку эту вот уже которое столетие старательно вдалбливают нам с Запада — да так, что иные наши доморощенные историки и сами в неё уверовали.
А ведь стоит копнуть поглубже…
Что же ставят князю в вину? Да целый ворох прегрешений!
Кланялся ханам в Сарае. Возил в Орду серебро. Брата родного, по слухам, не пожалел. Бунтующий Новгород приводил к покорности рукою железной. Одним словом, по нынешним меркам — пособник оккупантов, которому впору не церковную канонизацию устраивать, а заочный трибунал.
Так вот. Я берусь утверждать обратное.
И утверждать буду с документами в руках, а не с пеной у рта…
Меж двух жерновов
Чтобы судить человека, надо сперва понять, в какие тиски его зажала эпоха. А тиски, прямо скажем, были адские.
Год 1237-й. На Русь обрушивается Батыева орда. Рязань, Владимир, Суздаль, две сотни городов в пепел! Кто уцелел, того угоняли в неволю целыми обозами. К началу сороковых Северо-Восточная Русь лежала в запустении: города пустели, поля стояли нетронутыми.
И вот в этот самый момент, когда страна едва дышала, с другого боку зашевелились добрые соседи-христиане…
С запада на ослабевшую Русь двинулись свеи и немецкий рыцарский орден — те самые крестоносцы, что за полвека до того огнём и мечом окрестили Прибалтику. Папа римский благословил поход на схизматиков-православных, как благословлял походы на язычников-пруссов. Расчёт был трезвый, купеческий: добивать удобнее того, кто уже на коленях.
Вот в эти-то клещи и угодил молодой новгородский князь. С востока — степь, выжегшая полстраны. С запада — рыцари с папской грамотой за пазухой.
И выбирать предстояло не между добром и злом, а между двумя бедами.
Согласитесь, не самая завидная развилка для человека двадцати с небольшим лет от роду…
Тот, кто бил Запад
Прежде чем разбираться с обвинениями, упомянем простую вещь, о которой обвинители почему-то стыдливо помалкивают.
Александр Ярославич — единственный из русских князей той поры, кто Запад не пускал на порог. И не пускал не словом, а мечом.
Июль 1240 года. В устье Невы входят шведские корабли. Зять шведского короля Биргер (так, во всяком случае, гласит позднейшее предание — иные историки полагают, что войско вёл ярл Ульф Фаси) привёл войско, чтобы оттяпать у обескровленной Руси выход к морю.
Молодой князь ждать не стал. Ударил малой дружиной, стремительно, нахрапом, не дожидаясь, пока соберётся ополчение со всех земель. Шведов разбили и сбросили в воду. По преданию, сам Александр пробился к Биргеру и оставил тому отметину на лице копьём.
С той поры он и Невский.
Перед той сечей, как доносит до нас «Житие», князь обратился к дружине со словами, которые потом повторяла вся Русь: «Не в силе Бог, а в правде». Заметьте — не в силе. Это говорит человек, у которого силы как раз и не было, зато была голова на плечах и вера в свою правоту.
А двумя годами позже произошло Ледовое побоище.
Принято считать, будто князь только и делал, что гнул спину перед Востоком. На самом деле спину перед чужой силой он гнуть умел в одном-единственном случае — когда силу эту было не одолеть. А коль скоро одолеть удавалось, то бил, не раздумывая.
Пятого апреля 1242 года на льду Чудского озера князь встретил рыцарей Ливонского ордена, того самого крестоносного воинства, что отхватило было Псков и Копорье. Немцев заманили, окружили, поломали их хвалёный «клин».
И тут даже скупая на похвалы врагу «Ливонская рифмованная хроника» вынуждена признать потерю двух десятков рыцарей и полудюжины пленных — а для маленького орденского войска это разгром форменный.
Вот вам и «коллаборант»! Шведа бил. Немца бил. Датчанина бил. Что-то я не припомню среди обвинителей второго такого, кто с тем же успехом гонял бы западных рыцарей по льду.
Кстати, о хрестоматийной фразе «Кто к нам с мечом придёт…» — той самой, которую князю приписывают чуть ли не как девиз.
Так вот: в источниках её нет. Её сочинили в 1938 году для эйзенштейновской картины. Красиво, спору нет, но к подлинному Александру отношения не имеет ни малейшего. Это я к тому, как легко мифы (что хвалебные, что обличительные) прирастают к живому человеку.
Корона, от которой он отказался
А теперь самое интересное.
Самый, на мой взгляд, неудобный для обвинителей факт.
Принято считать, что Запад протягивал Руси руку помощи, а коварный Александр эту руку оттолкнул и кинулся лобызать ханский сапог. Картинка трогательная.
В действительности всё было ровно наоборот.
В 1248 году к князю прибыли послания от самого папы Иннокентия IV — целых две буллы. Понтифик не скупился на ласку. Во втором послании он именует Александра ни много ни мало «светлейшим королём Новгородским», а королевский титул в те времена жаловали исключительно государям католической веры, это тонкость немаловажная.
Сулил папа и военную подмогу против татар, и покровительство, и обещал «о возвеличении славы твоей неусыпно радеть».
Лестно? Ещё как! Только за всеми этими медоточивыми посулами стояло одно-единственное условие, без которого ни корона, ни помощь не полагались: смени веру. Прими латинство и заведи унию с Римом.
То бишь отдай душу. Не серебро, не поклон, не дань. Душу…
И вот тут видна вся разница меж двумя бедами, меж двух зол. Ордынец, как ни крути, был веротерпим до удивления. Хан брал дань, требовал покорности, мог разорить за бунт, но в православную церковь не лез, попов не трогал, в монастырские дела не совался. Более того, духовенство при ханах было от подати освобождено вовсе. А вот «добрый» Запад с порога требовал самого дорогого — отречься от веры отцов и дедов.
Александр выслушал папских легатов и отказал.
Твёрдо, без виляний.
И знаете, что любопытно? Был у него на глазах живой пример того, чем кончается дружба с Римом.
Галицкий князь Даниил Романович на посулы клюнул. Корону из рук папы принял, в 1253 году короновался честь по чести — «королём Руси».
И что же? А ничего!
Обещанного крестового похода против Орды Европа так и не собрала, рыцарские полки на подмогу не прислала, а корона осталась золочёной побрякушкой. Запад, как водится, наобещал с три короба, а как до дела дошло — развёл руками. И остался Даниил один на один с той же самой степью, только теперь ещё и с папским венцом на голове…
Сами посудите: кто из двоих оказался прозорливее? Тот, кто погнался за латинской мишурой, или тот, кто на неё не польстился?
Лавина свидетелей
Дадим теперь слово тем, кто поумнее перестроечных лекторов будет. Свидетелям непартийным, незаинтересованным…
Вот государственный историограф Николай Михайлович Карамзин — человек уж точно не из большевиков и не из квасных патриотов. Он писал, что имя Святого, данное Александру, выразительнее имени Великого, ибо великими зовут обыкновенно счастливцев, а князь добродетелями своими лишь облегчал жестокую судьбу России. Ценное признание. Карамзин ясно понимал, что Александр играл теми картами, какие сдала ему злая судьба, и играл их мастерски.
Вспомним и Льва Николаевича Гумилёва. Тот вообще полагал союз с Ордой не игом, а благом — дескать, побратавшись в Сарае с Сартаком, ханским сыном, князь выторговал Руси годы передышки и заслон от западного натиска. Можно с Гумилёвым спорить о частностях, можно его и не любить, но в главном сей мыслитель прав: главная угроза в ту пору исходила именно с Запада, а не с Востока.
Степь хотела серебра. Рим хотел души…
А что до самого князя — обратимся к его «Житию», писанному вскоре после кончины людьми, его знавшими. После страшного разорения, говорит книжник, князь «церкви воздвиг, города отстроил, людей разогнанных собрал в дома их».
Вот вам и портрет «коллаборанта»: пока одни геройски звали в безнадёжный бой, этот собирал народ по лесам и отстраивал спалённое. Чёрная, неблагодарная, незаметная работа. Но именно она спасала живых.
Тёмные пятна — будем честны
Здесь, разумеется, самое время вступить хору обличителей. И возразить мне: а как же жестокость? А как же брат Андрей? А как же расправа над новгородцами?
Что ж, не стану ничего замазывать. Биография у князя не пасторальная, и тёмных дел на совести хватало.
Хватало с лихвой…
Была в 1252 году «Неврюева рать» — ответный поход ордынцев, после которого брат Александра, великий князь Андрей Ярославич, бежал в Швецию, а владимирский стол с ханским ярлыком достался Александру. Историк Татищев прямо намекал, что без Александрова доноса тут не обошлось. Доказательств, правда, железных нет, и летописи на сей счёт темнят, и нынешние историки спорят до хрипоты.
Но даже если допустить худшее — вспомните, против чего шёл Андрей.
Он, не имея за душой ни сил, ни войска, рвался воевать с Ордой и кончилось это новым опустошением Суздальской земли, новым горем, новой неволей. Геройский порыв обернулся для простого мужика очередной бедой. Александр же выбрал не громкий жест, а скучное, неблагодарное выживание…
Был и Новгород. В 1257 году ордынцы затеяли перепись — «число», чтобы обложить данью каждый двор. Гордые новгородцы взбунтовались. И князь, который бил немцев за этот же Новгород, приехал и волнения усмирил. Жёстко. Источники глухо поминают, что с зачинщиками обошлись по тогдашним суровым обычаям — телесно и без всякой жалости.
Картина, что говорить, не для слабонервных. Карамзин обронил скорбную строку: «Моголы ездили из улицы в улицу, переписывая домы; безмолвие и скорбь царствовали в городе».
Гадко? Ещё бы!
Но позвольте задать вопрос, который обличители задавать не любят. А что было бы, не усмири Александр эту смуту? А было бы вот что: вернулась бы ордынская рать — и поплатилась бы не горстка крикунов, а весь Новгород, поголовно, как поплатились уже десятки русских городов.
Князь пожертвовал малым, дабы спасти большее.
Ремесло, мягко говоря, не для чистоплюев. Но кто-то должен был его делать…
Последняя дорога
И вот вам финальный штрих к портрету «пособника» — тот, что одной деталью перечёркивает всю обвинительную болтовню.
Год 1262-й. По Северо-Восточной Руси прокатилась волна восстаний во Владимире, Суздале, Ростове, Ярославле, Переславле били ордынских сборщиков дани. А хан Берке возьми да и потребуй с Руси не серебра на сей раз, а живой силы: набрать русских мужиков в своё войско и гнать их воевать в Иран, против тамошнего владыки Хулагу.
Дань людьми! Понимаете, чем это пахло? Не деньгами — нашими мужиками, которым предстояло сгинуть в чужих песках за ханские распри…
И больной, немолодой уже князь поехал в Орду в последний раз. Не кланяться — торговаться. Целый год он провёл в Сарае, улещивал, дарил, убеждал Берке не забирать русских парней на чужую войну. И ведь добился-таки своего: такой дани с Руси не взяли. Только обратно Александр уже не доехал.
Слёг по дороге, в Городце, принял схиму и 14 ноября 1263 года отдал Богу душу. Поговаривают, будто в Орде не обошлось без злого умысла — слишком уж кстати пришёлся его уход тем, кому князь стоял поперёк горла. Доказать сие нельзя, но и отмести с порога не выходит.
Сорок с небольшим лет. Полжизни в сёдлах, походах да ханских шатрах.
Митрополит Кирилл, узнав о кончине, сказал народу просто: «зашло солнце земли Суздальской — не будет больше такого князя в земле Русской». И народ, заметьте, рыдал — не по «коллаборанту», а по заступнику.
Вместо приговора
А теперь оглядитесь по сторонам, в наш просвещённый век.
Снова находятся охотники нашёптывать, будто стоит лишь сменить веру, переписать историю да поклониться «цивилизованным партнёрам» и потекут к нам молочные реки, и пришлют нам войско на подмогу. Восемь веков прошло, а песня всё та же.
И цена ей всё та же — ломаный грош…
Александр Ярославич эту песню распознал ещё тогда, когда нынешние его судьи и под стол пешком не ходили.
Он не геройствовал красиво — он спасал реально. Он не звал народ на красивый, но напрасный жест, он сберегал народ для жизни. Он гнул спину в ханском шатре, чтобы не гнули шею всей Руси. И не вернулся с той чужой дороги, выторговывая своим мужикам право жить, а не пропадать за чужие интересы.
Предатель, говорите? Оболганный спаситель — вот ему имя. А судить павшего льва всякому шакалу легко…