Глава 14
Илья вернулся через три часа. Женя ждала его в салоне — сидела на том же стуле, где утром разорвала конверт, и смотрела на фотографию, которая лежала перед ней, как вещественное доказательство преступления, совершённого тридцать лет назад. За окнами стемнело. Салон давно закрылся, и только дежурная лампа над стойкой горела, отбрасывая на стены длинные, искажённые тени манекенов.
Когда колокольчик звякнул, она подняла глаза. Илья вошёл — и по тому, как он двигался, как замер на пороге, стряхивая с плеч невидимую пыль, она поняла: разговор состоялся. И он был тяжёлым.
— Ты говорил с ней, — сказала Женя.
— Да.
— И что?
— Она согласилась молчать. — Он опустился на стул напротив. Лицо его было серым от усталости, под глазами залегли тени, но в самих глазах горел тот самый стальной огонь, который она научилась узнавать. — Это дорого обошлось. Не в деньгах — в унижении.
— Что ты ей пообещал?
— Что её дочь получит назад свою долю в бизнесе. Я выкупил эту долю год назад, когда мы расстались. Теперь верну. Плюс компенсация за «моральный ущерб». Она торговалась, как на базаре. Ей важно было не получить выгоду, а увидеть, как я прошу.
— Ты просил?
— Да. — Он криво усмехнулся. — Я просил. Впервые в жизни. Знаешь, это оказалось не так страшно, как я думал.
Женя взяла его руку. Пальцы были ледяными.
— Ты сделал это ради нас, — сказала она. — Ради меня.
— Ради себя, — поправил он. — Я не мог допустить, чтобы прошлое разрушило то, что мы строим. Хватит с меня прошлого.
— У меня есть кое-что ещё. — Она встала и выдвинула ящик стойки, где хранила сумочку. Достала сложенный вчетверо листок бумаги, пожелтевший от времени. — Когда я рассказала матери о нас, она дала мне это. Письмо. От твоего отца. Она хранила его двадцать пять лет.
Илья замер. Медленно, словно боясь обжечься, взял листок.
— Ты читал?
— Ещё нет. Я ждала тебя.
Он развернул письмо. Бумага была тонкой, почти прозрачной, с выцветшими чернилами. Почерк отца — мелкий, острый, с сильным наклоном вправо, — был точь-в-точь как почерк Ильи. Женя заметила это, когда заглянула через плечо, и что-то кольнуло в груди. Вот так наследуется не только форма носа или разрез глаз, но и то, как рука выводит буквы.
Илья читал вслух, и голос его, тихий и ровный, звучал в пустом салоне как заклинание:
«Марина, я знаю, что ты не хочешь меня видеть. И я понимаю. Я обещал уйти от неё. Я обещал быть с тобой. Я нарушил обещание.
Когда я узнал, что ты ждёшь ребёнка, я хотел всё бросить. Хотел приехать, встать на колени, умолять тебя принять меня. Но Лида заболела. Врачи сказали — рецидив. Она не выдержит развода. Она не выдержит скандала. Она просто умрёт.
Я не могу убить жену. Даже ради тебя. Даже ради дочери, которую я никогда не увижу.
Ты сильная. Ты справишься. А я — слабый. Я всегда был слабым. Единственное, что я могу сделать — исчезнуть и молиться, чтобы ты когда-нибудь простила меня.
Я буду помогать деньгами, сколько смогу. Но прости — я не могу дать тебе большего. Я не могу дать тебе себя. Себя у меня не осталось.
Если девочка когда-нибудь спросит обо мне, скажи, что я умер. Так будет легче».
Повисла тишина. Илья сложил письмо и долго смотрел на него, не поднимая глаз. Женя молчала. Она знала, что сейчас происходит внутри него — рушится образ отца, который он строил всю жизнь. Не герой, не злодей, не жертва. Просто человек. Слабый, запутавшийся, разорванный между долгом и любовью.
— Он был похож на меня, — сказал наконец Илья. — Тот же выбор. Та же дилемма. Только я выбрал тебя, а он — мать.
— У него не было выбора. Твоя мать умирала.
— Моя мать умирает и сейчас. И я всё равно выбрал тебя.
— Это другое.
— Да. Другое. Потому что я сильнее его. — Он поднял глаза, и в них была странная смесь боли и гордости. — Я не позволил страху разрушить любовь. Он позволил. И потерял всё: и жену, которая всё равно умерла через год, и дочь, и женщину, которую любил. А я — не потеряю.
Женя встала, подошла к нему сзади, обняла за плечи.
— Ты не потеряешь, — сказала она тихо. — Мы не потеряем. Мы не повторим их ошибок.
— Ты не боишься? Того, что мы... родные?
— Мы не родные, — сказала она твёрдо. — Мы — дети одного человека. Но мы не росли вместе. Мы не знали друг друга до месяца назад. Мы встретились как чужие люди и полюбили. Кровь — это не семья. Семья — это выбор.
— А если кто-то узнает? Если Элеонора передумает?
— Тогда мы уедем. Туда, где нас никто не знает. Бросим всё: твой бизнес, мою квартиру, этот город, это прошлое. Начнём заново. Вместе.
Он повернулся, взглянул на неё снизу вверх — и впервые за этот бесконечный день улыбнулся. Устало, но по-настоящему.
— Ты удивительная. Я только что узнал, что мой отец разрушил твою семью, а ты говоришь «вместе».
— Он не разрушил. Он просто не смог построить. А мы — сможем.
На следующий день, в маленькой палате онкологического отделения, пахнущей лекарствами и стерильной чистотой, Женя сидела у постели Лидии Сергеевны. Та полулежала на высоко поднятых подушках, укрытая вязаной шалью поверх больничного одеяла. Рядом, на тумбочке, стояла фотография Ильи и букет — чайные розы, кремовые пионы, веточки эвкалипта, — тот самый, который Женя собирала этим утром своими руками.
— Вы хорошо выглядите, — сказала Женя, хотя это было не совсем правдой. Лидия Сергеевна выглядела так, как выглядит человек, чьи силы утекают с каждым часом. Но в глазах — живых, тёмных, тех самых, что унаследовал её сын, — горел всё тот же ясный, понимающий свет.
— Не лгите умирающей, — усмехнулась та. — Я выгляжу ужасно. Но это не важно. Садитесь ближе.
Женя пересела на стул у кровати. Лидия Сергеевна взяла её за руку — сухо, легко, но в пожатии чувствовалась сила, удивительная для этого измождённого тела.
— Я знаю, — сказала она.
— О чём?
— О той женщине. О Марине. О том, что вы — сестра Ильи. По отцу.
Женя замерла. Сердце пропустило удар.
— Откуда?
— Мне сказала Элеонора. Сегодня утром. — Лидия Сергеевна усмехнулась уголками губ. — Она думала, что я устрою скандал. Отменю свадьбу. Ужаснусь кровосмешению. Глупая, злая женщина.
— И вы... не ужаснулись?
— Я ужаснулась, — поправила она. — Но не этому. Я ужаснулась тому, как долго мой муж лгал мне. И тому, что у него была дочь, которую я никогда не видела. — Она вздохнула. — Но я не виню вас. И не виню вашу мать. Алексей был слаб. Он не мог выбрать. Он любил обеих — меня и её. И из-за этой слабости страдали все.
— Почему вы не сказали Илье?
— Потому что Илья не должен знать. Он и так слишком похож на отца. Та же привычка взваливать на себя ответственность. Та же невозможность простить себя за ошибки. Если он узнает, что вы его сестра... — она запнулась. — Он не справится.
— Он уже знает, — тихо сказала Женя.
Лидия Сергеевна закрыла глаза. Долго молчала.
— И что он?
— Он сказал, что это ничего не меняет. Что мы всё равно будем вместе.
— Вот как... — она открыла глаза, и в них блеснули слёзы. — Значит, я ошибалась. Он сильнее отца. Сильнее меня. Сильнее всех нас.
— Вы не ошибались. Вы просто не знали, каким он стал.
Лидия Сергеевна сжала её руку.
— Тогда у меня к вам просьба. Когда я уйду — не оставляйте его. Он будет держаться. Будет строить из себя сильного. Но внутри он сломается. Вы должны быть рядом.
— Обещаю.
— И ещё... передайте вашей матери, что я простила её. И Алексея. И себя. Я всех прощаю. Умирать со злобой — последнее дело.
Женя кивнула, не в силах говорить. В горле стоял ком.
— А теперь идите, — сказала Лидия Сергеевна. — У вас завтра свадьба.
Примерка платья прошла в квартире Жени, в той самой комнате за старой бордовой портьерой, где мать обычно дремала после обеда. Но сегодня здесь всё преобразилось. Моро сам приехал, хотя никогда не выезжал к клиентам. Он стоял посреди комнаты, заставленной пузырьками с лекарствами и старыми фотографиями, и его лысый череп блестел под светом настольной лампы, как реквизит из другого спектакля.
— Апартаменты, конечно, не Версаль, — ворчал он, расстёгивая чехол с платьем. — Но для такого случая я делаю исключение. Исключительно из уважения к вашей бабушке.
— К моей бабушке? — переспросила Женя. — Но моя бабушка умерла десять лет назад.
— Я имел в виду вашу мать. — Моро покосился на Марину, которая сидела в углу на стуле, закутанная в шерстяной платок. — Но женщинам её возраста не говорят об этом вслух. Это профессиональный этикет.
Марина тихо рассмеялась. Сегодня ей было лучше — может быть, от радости, может быть, от лекарств, которые наконец начали действовать.
— Я не обижаюсь, — сказала она. — Я себя чувствую на сто лет. Но ради такого дня готова помолодеть.
Моро расстегнул чехол. Платье, цвета слоновой кости, с открытой спиной, с кружевом ручной работы, заструилось в полумраке комнаты, как ожившая лунная дорожка. Женя ахнула. Она видела его на примерках, видела муляж, видела эскизы, но сейчас, в этом тесном пространстве, среди запаха лекарств и старой мебели, оно выглядело не просто красивым — инопланетным. Вещью из мира, где не было ни болезней, ни долгов, ни лжи.
— Одевайтесь, — скомандовал Моро. — И не дышите. Оно этого не любит.
Женя скинула халат и позволила затянуть себя в шёлковый кокон. Ткань легла на плечи, как вторая кожа, подчеркнула талию, упала к ногам мягкими, тяжёлыми складками. Моро обошёл её кругом, подколол что-то булавкой, одёрнул, поправил шлейф. Марина, глядя на дочь, заплакала.
— Мама...
— Не обращай внимания, — всхлипнула Марина. — Это я от счастья. Ты такая красивая. Ты гораздо красивее меня.
— Ты тоже была красивой, — сказала Женя, вспомнив фотографию. — Ты и сейчас красивая.
Моро, не обращая внимания на женские слёзы, продолжал колдовать.
— Лиф нужно ушить на полсантиметра, — бормотал он. — Шлейф укоротить на два. В остальном — идеально. Вы будете самой красивой невестой в этом городе. Ну, после тех, кого одевал я.
— Спасибо, Арон Давыдович.
— Не благодарите. Просто не опозорьте мою работу. Я шестьдесят лет шью, и ни одна моя невеста ещё не сбегала из-под венца. Имейте в виду.
Женя посмотрела на себя в старое, мутноватое зеркало на дверце шифоньера. Оттуда на неё смотрела женщина, которую она ещё не знала. Не циничная флористка с искусанными шипами пальцами. Не усталая дочь, взвалившая на себя болезнь матери. Не актриса, играющая роль за деньги. А кто-то новый. Кто-то, кто завтра встанет перед алтарём и скажет правду — какой бы она ни была.
Ночь перед свадьбой выдалась холодной и ясной. Мартовский снег сошёл, обнажив чёрную, влажную землю и первые, ещё робкие ростки травы. В небе, очистившемся от туч, висела луна — тонкий серп, похожий на оброненное кем-то серебряное колечко. Двор-колодец спал. Старые качели замерли. Даже петух в кладовке молчал, словно чувствовал торжественность момента.
Женя сидела на качелях, закутавшись в старую, ещё отцову (она усмехнулась этой мысли) куртку, и смотрела на звёзды. Их было мало, город забивал их своим оранжевым заревом, но те, что пробивались, горели ярко и холодно.
Вдалеке хлопнула дверь подъезда. Она обернулась. Илья шёл через двор — без машины, без водителя, просто пешком. В своей новой, непривычной одежде: серый свитер, те самые джинсы. И букет в руках. Не парадный, не свадебный — простые белые ромашки, купленные, видимо, в круглосуточном ларьке.
— Ты что здесь делаешь? — спросила она, хотя ответ был очевиден.
— Не мог спать, — сказал он, садясь рядом. Качели скрипнули. — Хотел увидеть тебя. До завтра.
— Это ромашки?
— Я не знал, какие ты любишь. Но ты говорила, что ненавидишь лилии.
— Я люблю ромашки. — Она взяла букет. — Они настоящие.
— Как ты.
Они замолчали. Где-то вдалеке проехала машина, и свет фар мазнул по стенам двора. В окнах соседнего дома гасли последние огни. Город засыпал перед новым днём.
— Мне страшно, — сказала Женя.
— Мне тоже.
— Завтра всё изменится.
— Уже изменилось, — сказал он. — Всё изменилось в тот день, когда я вошёл в твой салон и увидел тебя. Я просто не знал об этом.
— Я люблю тебя.
— Я знаю.
— Нет, ты не понимаешь. — Она повернулась к нему. — Я никогда никого не любила. Я думала, что любовь — это сказка для дураков. Что это химия, инстинкт, слабость. А теперь я сижу на старых качелях, вдыхаю запах помойки и думаю, что это самый счастливый момент в моей жизни. Потому что ты рядом. Это страшно и прекрасно одновременно.
Он обнял её — просто притянул к себе и укрыл полой своей куртки.
— Я тоже думал, что любовь — это сделка. Я ошибался. Любовь — это когда тебе не нужно играть роль. Когда ты можешь быть уставшим, испуганным, глупым — и тебя всё равно любят. Ты — единственный человек, с которым я могу быть настоящим. Спасибо тебе.
Они сидели так до рассвета. Не говорили больше — всё уже было сказано. Просто смотрели, как небо из чёрного становится синим, как гаснут звёзды, как загорается первая, ещё робкая полоска зари над крышами.
А потом петух в кладовке заорал — громко, требовательно, словно возвещая начало нового дня.
— Пора, — сказала Женя.
— Пора, — ответил Илья.
Он проводил её до подъезда, поцеловал в лоб и ушёл. Она поднялась по ступеням на свой пятый этаж, считая их машинально, как в детстве. У двери обернулась. В окне лестничной клетки занимался рассвет — бледный, мартовский, но уже тронутый первым теплом.
Через несколько часов она наденет платье цвета слоновой кости. Сядет в чёрный автомобиль. Поедет в тот самый банкетный зал, где они танцевали с Ильей под пение его матери.
Глава 15
Подписывайтесь на дзен-канал Реальная любовь и не забудьте поставить лайк))
А также приглашаю вас в мой Канал МАХ
Рекомендую