Гражданская война в России породила множество политических мифов, но самые устойчивые из них возникли уже после завершения основных боевых действий.
Красные есть, белых нет.
Парадоксально, однако сами участники антибольшевистского движения далеко не сразу начали называть себя «белыми» (а очень многие таковыми и не являлись, это отдельный вопрос — какие правительства, армии и отряды причислять к белым, какие нет).
Во время войны это определение использовалось сравнительно редко и почти всегда применялось противниками из красного лагеря. Лишь после поражения и ухода в эмиграцию термин «белые» превратился в полноценное самоназвание, а вместе с ним начала складываться и особая историческая легенда о Белом движении.
Именно в эмигрантской среде начала 1920-х годов возник тот образ «Белой армии» (напомню, что официально такой армии не было вовсе), который впоследствии прочно вошел в общественное сознание. В том числе — постсоветское.
Речь шла уже не столько о реальных армиях А. В. Колчака (каковые возникли задолго до Омского переворота, при активном участии эсеров Комуча и сибирских областников) или А. И. Деникина, сколько о символе — своеобразном «рыцарском братстве», которое, по мнению его идеологов, пыталось «спасти Россию от революционного хаоса».
Рождение белого мифа.
Поражение в Гражданской войне поставило соответствующую часть русской эмиграции перед непростой задачей.
Необходимо было объяснить не только причины катастрофы, но и сохранить моральный смысл борьбы, которая завершилась военным крахом и потерей умов.
Именно поэтому уже в 1921 году в эмигрантской публицистике начинает активно использоваться слово «белые» — как обозначение особой «исторической» силы.
Одним из создателей этой концепции стал публицист и политик В. В. Шульгин. Фигура весьма примечательная: убежденный монархист, депутат Государственной думы и одновременно один из участников событий Февральской революции, связанных с отречением Николая II.
В 1921 году в Софии вышла его книга «1920 год. Очерки», оказавшая огромное влияние на формирование идеалистического эмигрантского взгляда на Белое движение.
Шульгин практически не скрывал, что пишет не строгую реальную историю, а историческую легенду.
Его «Белая армия» представляла собой не совокупность конкретных воинских отрядов и политических группировок, а некий «идеальный орден людей чести», взявших на себя миссию спасения России (как тут не вспомнить об идеях и даже попытках белых генералов в разгар Гражданской создать некий «военно-духовный орден»).
В его интерпретации белые были «сознательным меньшинством», которое противостояло революционной стихии и стремилось сохранить национальное государство.
Белизна как символ.
Любопытно, что политическое содержание этой «белой идеи» у Шульгина остается довольно расплывчатым (что совпадает с программами реальных белых генералов). Автор практически не объясняет, должна ли будущая Россия быть монархией или республикой.
Не связывает он Белое движение напрямую и с православием. Главным становится другое — представление о Белой армии как о носителе национальной традиции и исторической преемственности.
Шульгин рисует Белых как своеобразную аристократию духа. По его мнению, именно они должны были удержать честь нации среди революционного хаоса. Белизна в его трактовке выступает не политическим, а нравственным символом — знаком верности долгу, государству и отечеству.
Однако одновременно в его текстах ощущается и глубокое разочарование. Белое движение проиграло, а значит, идеальная картина столкнулась с суровой реальностью.
Причины поражения Шульгин искал не столько во внешних обстоятельствах, сколько во внутренних слабостях движения, обвиняя в неудаче тех, кого называл «предателями Белого дела» и «убийцами Белой мечты».
Вот это вообще достаточно характерный момент в истории: вновь поиск «стрелочников», а не признание массовых ошибок, узкой социальной базы, неподготовленности лидеров, зависимости от внешней поддержки и т.д.
От армии к эмиграции.
После 1921 года понятие «белые» начинает постепенно расширяться. Если первоначально оно относилось главным образом к участникам антибольшевистской борьбы (не ко всем!), то вскоре превращается в обозначение всей русской эмиграции.
Этот процесс хорошо заметен в публицистике того времени. Эмигрантские авторы начинают говорить уже не только о Белой армии, но и о Белой России — «особом мире русских изгнанников», разбросанных по Европе и Азии после Революции и Гражданской войны.
Белым у них становится практически любой человек, оказавшийся за пределами Советской России и не принявший новую власть.
Но фактически это искажение действительности: скажем, среди эмигрантов было множество людей революционно-левых взглядов и просто аполитов. Победи белые — за рубежом всё равно оказались бы массы народа, смотрим пример правой диктатуры Франко в Испании.
Белыми оказываются писатели, философы, ученые и священнослужители, объединенные не общей программой действий, а общей судьбой изгнания. Современные историки, как правило, всё же разделяют понятия «белая эмиграция» и «русская эмиграция». Необходимо понимать, что «идеологически заряженных» в среде русской эмиграции было меньшинство.
Ильин и философия Белого движения.
Важную роль в развитии этой концепции сыграл философ И. А. Ильин. Кстати говоря, в отличие от В. В. Шульгина вообще не принимавший участия в Гражданской войне (максимум — «подпольная деятельность», скорее всего, ограничивавшаяся руганью большевиков в тесном кругу единомышленников).
Тем не менее, «настоящие белогвардейцы», вплоть до самого П. Н. Врангеля, оказали поддержку Ильину. Почему? Видимо, сказалась нехватка в среде «военной белой эмиграции» (да и политической тоже!) сколько-нибудь заметных мыслителей-агитаторов.
В своих работах Ильин придал «белой идее» более четкое (хотя и всё равно очень размытое) идеологическое содержание. Именно у него появляется понятие «белой контрреволюции», причем исключительно в положительном смысле.
Он рассматривал белое дело как «надклассовую и наднациональную миссию», стоящую выше партийных разногласий и социальных конфликтов. В его представлении «Белая армия» продолжала лучшие традиции русской государственности и воинской чести.
И да, именно И. А. Ильин породил концепцию «международного и межвременного белого движения», куда записал...
«За последние десять лет рыцарственное движение, которое во всем его мировом объеме следует обозначить, как белое движение, завязывается, крепнет и развертывается в самых различных странах и под различными наименованиями.
Впервые оно началось у нас в России (в конце 1917 года), где оно по необходимости сразу получило военную организацию и вылилось в форму междоусобной войны.
Вслед за тем оно зародилось в Германии, в Венгрии и в 1919 году — в Италии...» (с) И. А. Ильин. О русском фашизме. Берлин, 1928.
Опять же, стоит заметить, что у Ильина (и всех прочих философов, мыслителей, мемуаристов, генералов и т.д.) не было мандата «говорить за всё движение».
Проблема в том, что такого мандата не имелось вообще ни у кого. Верховный правитель А. В. Колчак при жизни-то не стал для всех «авторитетно-почитаемой фигурой». И даже П. Н. Врангель в эмиграции вовсе не являлся фигурой, вокруг которой объединялись все бывшие белогвардейцы.
Но вот этот тезис Ильина про белое движение и фашизм позднее повторяли в той или иной манере «непримиримые», кто отправился в Испанию воевать на стороне Франко или стал сотрудничать с нацистами. Кроме того, Ильин как раз напирал на религиозные мотивы (в отличие от того же Шульгина):
«Оно глубже фашизма потому, что именно в фашизме совсем не проявляется или недостаточно действует глубочайший, религиозный мотив движения...»
К чему весь этот разговор?
Интересно, что уже в начале 1920-х годов некоторые эмигрантские авторы начали рассматривать поражение Белого движения как своеобразную победу.
У самого Шульгина можно встретить неожиданную мысль: большевики, по его мнению, невольно заимствовали многие идеи своих противников (мол, вот если бы не белые, то не создали бы РККА). Ильин просто рассуждал о том, что белые победили морально и победят в России «когда-нибудь потом».
Отсюда возникал парадоксальный вывод: Белое движение проиграло на поле боя, но его идеи продолжили жить и влиять на развитие страны. И вообще мира (по Ильину особенно, в Италии же тоже «белые»). Такая трактовка позволяла эмиграции воспринимать собственное поражение не как окончательный конец, а как временное историческое отступление.
Именно поэтому созданный в начале 1920-х годов миф (вернее, целый комплекс мифов, включая обобщение эмиграции и разных правых режимов, некое единое движение, «моральную чистоту», затирание роли «альтернативных социалистов», генеральские споры и т.д.) оказался удивительно живучим.
Он пережил своих создателей, вошел в литературу, публицистику и историческую память русского зарубежья.
Более того, многие представления о Белом движении, существующие сегодня, во многом восходят не к реальным событиям Гражданской войны как таковым, а к той легенде, которую создали эмигрантские мыслители (не всегда являвшиеся вообще участниками Гражданской войны) после ее окончания.
Я вижу в этом некую зеркальность. Ведь в СССР многие реальные «командармы Гражданской войны» оказались по сути стёрты из истории на десятилетия (да и сам нарком Л. Д. Троцкий превратился в «демоническую фигуру»).
Герои Гражданской войны превратились во «врагов народа, троцкистско-зиновьевско-бухаринских заговорщиков, шпионов 100 разведок мира».
Гражданская война в СССР также была мифологизирована и упрощена, хоть и под другим углом (в том числе в результате жёсткой внутрипартийной борьбы за власть). Это уже не говоря о тонне дискуссий про марксизм-ленинизм, развитой социализм, в отдельно взятой стране и т.д. и т.п.
Интересно, конечно, какие «бурные дискуссии» развернулись бы в «стране победивших белых», каковых невозможно записать в рамки одной партии, одного реального движения, одной структуры (а в тех условиях это почти всегда вело к разборкам, отнюдь не бескровным).
В этом заключается одна из главных исторических особенностей Белого движения: его узнаваемый символический образ сформировался скорее уже после военного поражения.
И во многом именно поэтому «белые стали белыми» не на фронтах Гражданской войны, а в эмигрантских редакциях, книжных издательствах и философских кружках русского зарубежья начала 1920-х годов.
Но одновременно следует помнить, что сама терминология появилась во многом... благодаря красному агитпропу. В общем, важно не только то, кто творит историю, но и то, кто её в итоге записывает и «модифицирует»...
Если вдруг хотите поддержать автора донатом — сюда (по заявкам).
С вами вел беседу Темный историк, подписывайтесь на канал, нажимайте на «колокольчик», смотрите старые публикации (это очень важно для меня, правда) и вступайте в мое сообщество в соцсети Вконтакте, смотрите видео на You Tube или на моем RUTUBE канале. Недавно я завел телеграм-канал, тоже приглашаю всех!