Человека того звали Тихон Пестряков. На вид — обычный могильщик с погоста за рекой Смородинкой, только руки у него были не лопаты — крючья. Выпивал Тихон редко, не курил, по бабам не бегал. И мертвых боялся. Странное дело для того, кто двадцать лет землю копает, да только так оно и было: каждый раз, опуская гроб в яму, он шептал скороговоркой «Упокой, Господи» и трижды сплевывал через левое плечо.
А всё потому, что видел он их. Сначала краем глаза, в сумерках: то белый платок метнется между крестов, то рука из-под земли высунется — не могила, а так, шутка. Тихон думал — белочка. Потом белочки кончились.
Первая пришла к нему на Масленицу. Звали ее Аграфена — умерла год назад от чахотки. Тихон тогда гроб для нее сколачивал из сосновых горбылей — родня денег не дала на дуб. Так вот, стучит она в окно стеклянным пальцем в третьем часу ночи. Тихон приоткрыл ставень — а там лицо сизое, глаза как вареные яйца, и вся она в саване, который он сам на нее надевал — вон и заплатка от моли на плече.
— Здравствуй, Тиша, — говорит голосом, похожим на скрип ржавых ворот. — Скучно мне одной. Выходи, погуляем.
Он перекрестился и захлопнул ставень. Слышит — она по стене ползет, костяшками царапает: ц-ц-ц-ц. До утра просидела под окном, выла по-собачьи. К утру стихла. А на пороге — горсть земли из ее могилы и прядь ее волос, серая, в труху.
Тихон тогда к батюшке сходил, отстоял молебен, окропил углы святой водой. Думал, отстанет. Не тут-то было.
Через неделю — новый гость. Кузьма Рябой, которого Тихон похоронил заживо. Случайно вышло: мужик впал в летаргию, а Тихон не проверил — постучал ногтем по лбу, понял, что холодный, и в гроб. Кузьма очнулся под землей, дрался часа три, ногти об доски сломал. Кровью изо рта наблевал. Тихон потом, когда перехоранивали, своими глазами видел — весь гроб изнутри в царапинах. Но ему тогда ничего не сделали, даже деньги дали за эксгумацию.
Кузьма явился весь в синей глине, с вывороченной челюстью. Подошел к постели Тихона, наклонился и прошептал прямо в лицо холодом, как из открытого склепа:
— Там, внизу, воздуху нет. Но ты не бойся — я тебя не трону. Я просто смотреть пришел. Как ты дышишь.
И сел в угол табурет. Три ночи сидел. Глазами не моргал, только головой поворачивал вслед за Тихоном. Тот переставал дышать от страха — так Кузьма начинал улыбаться. Когда у Тихона сердце колотилось так, что стены дрожали, Кузьма вставал и говорил:
— Потерпи. Придет и твой час. Тогда и поговорим.
На четвертую ночь Тихон не выдержал, выскочил из дома босиком в снег. Пробежал до кладбища, рухнул на могилу Кузьмы и давай руками землю грести, кричал: «Прости, дурак, прости!» А снизу ему ответили глухим стуком — будто кто-то изнутри по крышке гроба кулаком. Тихон тогда обмочился и выл как зверь до зари.
Дальше — больше. Мертвые шли к нему теперь каждый вечер. Они не боялись ни креста, ни ладана. Просто являлись — всей гурьбой, человек по десять-пятнадцать. Занимали сторожку, сидели на печи, на полу, на сундуке. Некоторые приносили с собой из могил: один старик таскал полусгнивший венок, другая баба — куклу без глаз. Самый жуткий был мальчик лет шести, утонувший в болоте. Он всегда садился Тихону на колени и шептал: «Дядя, а ты помнишь, как меня в сырую землю клал? А у меня в ухе червяк завелся. Хочешь, покажу?» И лез пальцем себе в ухо.
Тихон пытался бежать. Подался в город, снял комнату у вокзала. Первую ночь спал без снов. На вторую — стук в стену. Сосед снизу жалуется — кто-то по потолку ходит тяжелыми сапогами. Но квартира была на пятом этаже, и сверху — чердак. Тихон понял: они за ним пошли. Смотрит в окно — а на крыше противоположного дома стоит Аграфена в своем саване, машет ему рукой, как на прощание. Мол, никуда ты не денешься.
Через месяц он вернулся в свою сторожку. Потому что в городе мертвые просачивались сквозь стены, пугали детей в подъезде, задерживали лифт между этажами с открытыми дверями. Однажды в метро он увидел Кузьму — тот стоял в толпе живых, и никто его не замечал. Только кондукторша в вагоне вдруг побледнела и сказала: «Следующая — конечная. Просьба выходить».
Тихон вышел на пустой платформе. Кузьма похлопал его по плечу ледяной ладонью и сказал: «Домой пора. Там ждут».
Вернувшись, он застал полный сбор. В сторожке не протолкнуться. Сидят на кровати, на столе, в печи даже кто-то влез. Все его мертвецы, кого он закапывал, — а это под сотню человек за двадцать лет. У каждого был свой счет. Кто на него зол за плохой гроб, кто за спешку, кто за то, что крест с могилы спер для дров. Но звали они не мстить — звали они просто быть с ними.
Самая старая, бабка Маремьяна, похороненная еще в девяностом, встала и сказала тихо:
— Тихон. Ты нас всех на руках носил. В землю клал. А кто тебя положит? Один в поле не воин. Мы тебя приютим. У нас и могилки рядом — всем места хватит. Хочешь, между мной и дядей Ваней ляжешь? Он смирный, только ворчит иногда.
Он заплакал. Заплакал впервые за тридцать лет. Упал на колени перед ними — перед этими истлевшими лицами, перед черными провалами ртов, перед пальцами без плоти. И прошептал:
— Завтра приду. Обещаю. Только сегодня еще поживу.
Мертвые переглянулись. Аграфена покачала головой. Кузьма зловеще усмехнулся. Но ушли. Ушли все до единого. В сторожке запахло сырой землей и тлением.
Утром Тихон пошел на погост и сам себе вырыл могилу. Выбрал место между бабкой Маремьяной и Кузьмой, как просили. Выкопал аккуратно, на два аршина глубиной. Потом сходил в церковь, исповедался, причастился. Денег всех раздал нищим. Лопату поцеловал и поставил в угол.
В последнюю свою ночь он надел чистую рубаху, лег на кровать, сложил руки на груди и закрыл глаза. И сразу услышал — скрипнула калитка. Много ног. Шаркают, волочатся, стучат костяшками. Заполнили сторожку — но не сели, как раньше, а окружили кровать плотным кольцом.
Тихон открыл глаза — а над ним лицо Кузьмы, в метре. И говорит Кузьма:
— Мы пришли за тобой, Тихон. Не на погост — туда ты и сам придешь. А просто — выходи. Пора. Нас ждут. Вся братская могила — миром.
Тихон встал, босой. Мертвые расступились, сделали коридор к двери. Он пошел. Вышел на крыльцо. Ночь была темная, без звезд, но кладбище светилось — каждый крест, каждый памятник горел тусклым синим огнем. Вся земля под ногами шевелилась, будто внутри что-то дышало.
Он дошел до своей новой могилы. Лег в нее на спину, как в постель. А мертвые встали вокруг стенкой, взялись за руки, засучили голыми костями, и начали петь — протяжно, в унисон: «Со святыми упокои, Христе, душу раба Твоего…»
Тихон закрыл глаза и почувствовал, как земля сама собой сыплется на него — горстями, пластами, толщами. Легко, тепло и совсем не страшно.
Наутро его нашел продавец из соседнего села, который заехал за луком. Тихон лежал в свежей могиле, руки сложены, глаза закрыты. Губы — в улыбке. А вокруг, на бровке, стояли десятки следов. Босых, узких, с отделившимися пальцами. И вели они все не в сторожку, а в одну точку — ровно туда, где тело Тихона нашло свой покой.
С тех пор погост за рекой Смородинкой считается проклятым. Ночью там слышно пение — погребальное, но без скорби. И если прийти к могиле Тихона, припасть ухом к земле, то можно различить тихий разговор: живого больше нет, зато мертвые наконец-то обрели вожака. И теперь они никого не трогают. Только иногда выходят на дорогу и спрашивают прохожих:
— А не хотите ли к нам в компанию? Места всем хватит. Мы уже привыкли. И вы привыкнете.
Не отвечайте им. Просто идите мимо, не оглядываясь. Потому что тот, кто однажды услышал их голоса, уже не дотерпит до своей смерти — сам придет. Как Тихон.