Глава 11
Загородный клуб «Отрада» расположился в бывшей графской усадьбе, перестроенной под дорогой SPA-отель с банкетными залами и вереницей коттеджей, спускавшихся к замёрзшему ещё пруду. Главное здание — двухэтажный особняк с колоннами, башенкой и огромной застеклённой верандой, увитой гирляндами. Мартовский снег лежал на газонах серыми, ноздреватыми проплешинами, сквозь которые уже пробивалась первая, ещё робкая трава. В воздухе пахло талым льдом, сосновой хвоей и отдалённым дымом — где-то за территорией жгли прошлогоднюю листву.
Этот вечер должен был стать последней репетицией перед свадьбой. Мальчишник и девичник, по странной иронии судьбы, выпали на одну дату и один адрес. Илья с друзьями занял бильярдную в цокольном этаже. Женя с подругами — ту самую застеклённую веранду на втором. Администратор клуба, лысоватый мужчина с заискивающей улыбкой, заверил, что маршруты гостей не пересекутся, и вообще — «у нас звукоизоляция прекрасная, хоть оркестр в каждом зале ставьте». Он не знал, что звукоизоляция — не главное. Главное — два человека, которые не могут перестать думать друг о друге, даже когда находятся в разных концах одного здания.
Девичник проходил вяло. Женя сидела в плетёном кресле на веранде, потягивая шампанское, к которому почти не притрагивалась, и слушала щебет приглашённых девушек. Подругами они были постольку-поскольку: две коллеги из салона, одна бывшая однокурсница, с которой они не виделись три года, и пара клиенток, решивших, что они теперь «близкие». Все в нарядных платьях, все с бокалами, все изображали радость. Веранда, увитая гирляндами, напоминала свадебный торт, который забыли убрать в холодильник. Стеклянные стены запотели от дыхания, создавая иллюзию кокона.
— Ты какая-то невесёлая, — заметила Оля, коллега из салона, подсаживаясь рядом. — Для невесты это странно.
— Устала, — ответила Женя. — Подготовка выматывает.
— Илья красавчик, — Оля закатила глаза. — Если бы мне такой предложение сделал, я бы прыгала до потолка.
— Он не делал предложения, — тихо сказала Женя, но Оля уже не слушала. Она отвернулась к остальным, и её смех влился в общий гул, словно ручеёк в мутную реку.
Женя смотрела сквозь запотевшее стекло на тёмный парк за окном, на лампочки, качавшиеся на ветру, на редкие снежинки, всё ещё кружившиеся в воздухе. Она думала о том, что где-то внизу, в цоколе, сидит Илья. С друзьями, с коньяком, с бильярдными шарами, которые щёлкают, как зубы. Думает ли он о ней? Или его мальчишник — такое же притворство, как и её девичник?
Она не знала ответа. И не хотела гадать.
Где-то через час, когда шампанское кончилось, а разговоры перешли в вялое обсуждение чьих-то мужей, Женя извинилась и вышла. В коридоре было тихо. Толстый ковёр глушил шаги. Ряды дверей тянулись в обе стороны, и только в конце коридора горел тусклый свет, падавший на дверь лифта.
Она остановилась у окна, выходящего во внутренний двор. Там, внизу, чёрные ветки деревьев переплетались на фоне серого неба. Красиво и безжизненно, как гравюра. Она вдруг почувствовала острую, почти физическую тоску — по матери, по своей квартире с тараканами и запахом валерьянки, по той простоте, которую она утратила, согласившись на эту сделку.
— Тоже сбежали? — раздался голос за спиной.
Она обернулась. Илья стоял в дверях лифта — тех самых, у которых она только что стояла. В руке он держал стакан с чем-то, похожим на виски, но лёд уже растаял, и жидкость была мутной. Галстук ослаблен, рубашка расстёгнута на две пуговицы. Он выглядел так, словно его только что вытащили из боя.
— Вы? — она не скрыла удивления. — А мальчишник?
— Там скучно, — он усмехнулся. — Друзья травят анекдоты, которые я слышал сто раз. Я сказал, что мне нужно позвонить. И ушёл. А вы?
— А у меня девичник. Там говорят о мужьях.
— Тоже скучно.
— Ужасно.
Они замолчали, глядя друг на друга. В коридоре было пусто, только где-то вдалеке звучал приглушённый смех. Женя заметила, что Илья смотрит на неё иначе — без привычной брони, без делового прищура. Просто смотрит. Как человек, который устал притворяться.
— Я думал о вас, — сказал он вдруг.
— И я, — ответила она.
— Это меня пугает.
— Почему?
— Потому что я не привык думать о ком-то. Я привык думать о делах. О контрактах. О сроках. А теперь я думаю о том, какие у вас глаза под этим тусклым светом. И о том, что я хочу спуститься вниз, в бар, и просто поговорить с вами. Без свидетелей.
Женя помолчала. Потом кивнула.
— Идём. Я тоже хочу.
Они вызвали лифт. Старая, отделанная медью кабина с зеркалом на задней стенке и плюшевым диванчиком у стены лязгнула, принимая их в своё нутро. Двери плавно сомкнулись. Лифт тронулся.
А потом, между вторым и первым этажом, остановился.
Рывок был резким и коротким. Женя покачнулась, схватилась за поручень. Свет моргнул и погас. В наступившей темноте было слышно только дыхание — её, частое, испуганное, и его — низкое, ровное.
— Кажется, мы застряли, — сказал он.
— Я заметила.
— Вы боитесь темноты?
— Я боюсь не темноты. Я боюсь замкнутых пространств.
— Тогда не бойтесь. Здесь есть я.
Она услышала, как он шарит по стене — видимо, искал кнопку вызова. Послышалось шипение, потом щелчок, потом голос, искажённый помехами: «Аварийная служба... заявка принята... ожидайте...»
— Ожидайте, — повторила Женя. — Моё любимое слово.
— Сядьте. Здесь есть диванчик.
Она нащупала плюшевую обивку, опустилась на диван. Рядом, почти касаясь плечом, сел Илья. В темноте, без света, без лиц, без масок, они были просто двумя голосами — и телами, которые ощущали друг друга острее обычного.
— Сколько нам ждать? — спросила она.
— Час. Может, два. Это старый клуб, здесь всё ломается.
— У вас есть вода?
— Только виски. Тёплый.
— Давайте.
Она услышала, как он протянул стакан. Пальцы соприкоснулись в темноте — влажные от конденсата, чуть дрожащие. Она сделала глоток. Виски обжёг горло.
— Зачем мы всё это делаем? — спросила она вдруг, возвращая стакан.
— Потому что у нас нет выбора.
— Выбор есть всегда. Мы просто боимся его сделать.
— Чего же мы боимся?
— Правды.
В лифте стало тихо. Только где-то в шахте капала вода, и этот звук, монотонный и далёкий, напоминал метроном.
— Хотите правду? — спросил он наконец.
— Хочу.
— Я согласился на эту свадьбу не только ради матери. Я согласился, потому что струсил. Когда Алиса ушла, я понял, что остался один. Совсем. И это было страшнее, чем я думал. А потом появились вы. И я подумал: если я заплачу вам, вы будете рядом. Хотя бы на время. Хотя бы на день.
— И это всё?
— Нет. — Он помолчал. — Когда вы впервые посмотрели на меня в салоне — тем самым циничным взглядом, — я почувствовал что-то, чего не чувствовал давно. Интерес. А теперь — больше.
— Что именно?
— Я не могу подобрать слово. Оно вылетает. Но это сильнее, чем интерес, и страшнее, чем любовь.
В темноте Женя нащупала его руку. Просто взяла и сжала.
— Я тоже боялась, — сказала она. — Боялась быть как мать. Боялась влюбиться. Боялась, что это всё — нейрохимия. А теперь... Теперь я не знаю, что это. Но это настоящее.
— Вы поэтому согласились? Только из-за денег?
— Деньги были предлогом. Да, они нужны. Но если бы я не чувствовала ничего, я бы не согласилась. Я слишком хорошо знаю, как выглядит сделка без чувств. Это моя работа.
— И что вы чувствуете ко мне?
— Сейчас?
— Сейчас.
— Что мы оба идиоты, которые заигрались в контракты и забыли, что они из плоти и крови. Что вы мне нужны. Не по зонам касаний. Не по графику. Просто нужны. Вы.
Он ответил не сразу. А когда заговорил, голос его звучал глухо, словно из-под земли:
— Алиса была права. Я не умею любить. Я умею только покупать. Но вас я не хочу покупать. Я хочу... — он осёкся.
— Что?
— Я хочу проснуться утром и знать, что это не контракт. Что я могу позвонить вам просто так, а не по графику публичных взаимодействий. Что вы рядом не потому, что я плачу, а потому, что вам этого хочется. Я хочу быть с вами настоящим. Но я не умею.
Женя повернулась к нему. В темноте она не видела его лица, но чувствовала его дыхание — близко, на своей щеке.
— Тогда давайте учиться, — сказала она. — Вместе. Вы и я.
— А как же контракт? Инвесторы? Мать?
— Контракт — это бумага. Инвесторы — чужие люди. Мать... — она помолчала. — Ваша мать знает правду и всё равно благословила нас. Моя мать — тоже. Мы оба держимся за свои сделки, как за спасательные круги. Но вода уже спокойная. Можно отпустить.
— А если я утону?
— Тогда я вас вытащу. Я сильная.
Она почувствовала, как его рука коснулась её лица — осторожно, почти благоговейно. Пальцы провели по скуле, по виску, по волосам, выбившимся из пучка.
— Вы красивая, — сказал он. — Я никогда не говорил вам этого.
— Потому что это не входило в контракт.
— К чёрту контракт.
Он наклонился и поцеловал её. В темноте, без света, без фотографов, без зон касаний. Настоящий поцелуй — не в щёку, не по сценарию, не парадный. Глубокий, долгий, горький от виски и сладкий от того, что они оба так долго ждали.
Когда они оторвались друг от друга, в лифте всё ещё было темно. Но, кажется, тьма стала теплее.
— Это было не по контракту, — прошептала она.
— Я знаю.
— И что теперь?
— Не знаю. — Он обнял её, притянув к себе на грудь. — Я вообще теперь ничего не знаю. Кроме одного.
— Чего же?
— Что я не хочу, чтобы нас доставали из этого лифта.
Она усмехнулась, уткнувшись носом в его плечо. От него пахло виски, сандалом и холодным потом — запах страха, смешанный с запахом желания.
— Меня достанут, — сказала она. — А вместе со мной — вас. И тогда мы снова окажемся в реальности, с контрактами и сроками.
— Тогда давайте используем это время. Прямо сейчас. Скажите мне правду. Всю. Как велела мать.
— Вы первый.
— Хорошо. — Он выдохнул. — Правда первая. Я влюбился в вас. Не знаю когда. Может, когда вы впервые огрызнулись. Может, когда поцеловали меня в щёку на благотворительном вечере. Может, когда взяли за руку на террасе. Но я понял это только сейчас, в темноте. Люблю. Глупо, страшно, неудобно. Но это так.
— Правда вторая, — сказала она. — Я влюбилась в вас ещё раньше. Когда вы сказали, что не умеете плакать. Когда рассказали про мать. Когда подарили розу. Ваша очередь.
— Правда третья: я боюсь завтрашнего дня. Боюсь, что вы проснётесь и поймёте, что я — это всего лишь контракт. И уйдёте.
— Не уйду. Правда четвёртая: я боюсь того же. Что вы вернётесь в свой стерильный пентхаус и забудете меня.
— Не забуду.
— Откуда вы знаете?
— Потому что вы — первое настоящее, что случилось со мной за десять лет.
Она заплакала. Беззвучно, в темноте, уткнувшись в его плечо. И он не спрашивал почему — просто гладил её по волосам, по спине, по шраму на плече, который он наконец коснулся губами.
— Я люблю тебя, — сказала она, и это «ты», а не «вы», прозвучало как последний рубеж, взятый без боя. — Я запрещала себе это слово. Оно казалось глупым, выдуманным, опасным. А теперь — единственным, что имеет смысл.
— И я тебя, — ответил он. — Как школьник. Как дурак. Как человек, который заново учится дышать.
Они занялись любовью там, в темноте лифта, на старом плюшевом диванчике, под монотонный звук капающей воды. Без спешки, без страха, без мыслей о том, что правильно, а что нет. Два измученных одиночеством человека наконец нашли друг друга — не по контракту, не по графику, не по зонам касаний. А по правде, которая ждала их в темноте.
Время текло иначе. Минуты растягивались в часы, часы сжимались в секунды. Когда аварийная служба наконец вскрыла двери, свет резанул глаза так, что Женя зажмурилась. Илья прикрыл её собой от ярких ламп.
— Живы? — спросил кто-то сверху, кажется, администратор.
— Живы, — ответил Илья.
— Ох, простите ради бога! Авария на подстанции. Вы как?
— Мы в порядке.
Они вышли из лифта, щурясь от света. Коридор первого этажа встретил их запахом соснового освежителя, громкой музыкой из бара и любопытными взглядами столпившихся зевак. Женя поправила волосы, Илья застегнул рубашку. Оба выглядели так, словно вернулись с другой планеты.
— Может, по домам? — спросил он тихо, когда администратор разогнал зевак.
— Лучше по домам, — согласилась она. — Сегодняшний вечер перевыполнил план.
— По контракту?
— По жизни.
Он проводил её до такси. Перед тем как закрыть дверцу, наклонился и поцеловал — коротко, но уже не прячась.
— До завтра? — спросила она.
— До завтра. Теперь точно — до завтра.
Машина тронулась. Ночной город плыл за окном — мокрый, тёмный, усеянный огнями. Женя прижалась лбом к стеклу и закрыла глаза. Она не думала о контракте. Не думала о деньгах. Не думала о сроках.
Она думала о том, как его рука лежала на её спине. Как его голос, сказавший «люблю», звучал в темноте лифта. Как он смотрел на неё, когда двери открылись, — испуганно и счастливо.
Подписывайтесь на дзен-канал Реальная любовь и не забудьте поставить лайк))
А также приглашаю вас в мой Канал МАХ
Рекомендую