Глава 6
Особняк графа Воронцова, ныне арендованный благотворительным фондом «Надежда», сиял всеми своими сорока восемью окнами. Трёхэтажное барочное чудовище с лепниной, кариатидами и мраморной лестницей, по которой некогда поднимались императоры, теперь принимало гостей иного сорта — денежных мешков в смокингах и их холёных жён в бриллиантах, съехавшихся спасать бедных детей. Или, точнее, спасать собственную репутацию, упаковав благотворительность в фужер с шампанским и устрицу на льду.
Автомобиль Ильи вплыл в вереницу таких же чёрных, хищных машин,排队ующихся к главному входу. Жёлтый свет фонарей дробился в лужах, оставшихся после грозы. Где-то вдалеке ещё погромыхивало, но тучи уже разошлись, обнажив холодное, умытое небо с первыми робкими звёздами.
Женя сидела на заднем сиденье, вцепившись пальцами в край шёлковой юбки. Платье, сшитое Моро за рекордные три дня, сидело на ней так, словно она в нём родилась. Глубокий синий цвет переливался в полумраке салона, как жидкий сапфир. Открытая спина, тонкие бретели, никаких украшений, кроме тех самых колец на безымянном пальце — одно с россыпью бриллиантов, другое, парное, надетое час назад Ильей. Макияж — лёгкий, почти незаметный, сделанный профессионалом, которого Илья прислал к ней на дом. Женя смотрела на своё отражение в тёмном стекле и не узнавала себя. Какая-то чужая, дорогая, красивая женщина смотрела на неё из глубины стекла. И эта женщина была ей опасна.
— Волнуетесь? — спросил Илья, не оборачиваясь. Сам он был в классическом смокинге, сидевшем так безупречно, словно его отлили из жидкого графита. Бабочка. Запонки с сапфирами — видимо, в тон её платью. Всё продумано.
— Нет, — соврала Женя.
— Я тоже, — сказал он, и это короткое признание прозвучало почти интимно. — Но это нормально. Адреналин. Он помогает.
— Или парализует.
— Не сегодня. Сегодня мы должны быть безупречны. Будьте рядом со мной. Говорите мало. Улыбайтесь тем, кому улыбаюсь я. Если кто-то спросит о прошлом, переводите стрелки на меня. Я подхвачу.
— Как на войне, — усмехнулась она.
— Именно. — Он повернул голову, и в его тёмных глазах блеснул отражённый свет уличных фонарей. — Вы похожи на принцессу, Женя. Никто не усомнится.
— Восемь часов, — напомнила она. — Потом я снова стану тыквой.
— У нас контракт до двадцати трёх ноль-ноль. Тыква — после полуночи.
Она улыбнулась. Настоящей улыбкой, не дежурной. Он заметил. Чуть дрогнул уголок его собственного рта. Трещина в броне. Совсем крошечная, но Женя научилась их замечать.
Машина остановилась. Лакей в ливрее распахнул дверцу. Женя глубоко вдохнула, словно перед прыжком в воду, и шагнула в ослепительный свет фонарей.
Мраморная лестница. Красная ковровая дорожка. Вспышки фотокамер — мероприятие освещалось в светской хронике, и у входа дежурили фотографы. Женя взяла Илью под руку, как они репетировали. Его локоть был твёрдым и тёплым, и она вдруг с удивлением поняла, что ей спокойнее от этого прикосновения. Якорь в море чужих, оценивающих взглядов.
— Господин Громов! Илья Андреевич! Сюда, пожалуйста! Представьте вашу спутницу!
Илья повернул голову к ближайшему фотографу и произнёс с той самой дежурной, светской улыбкой, которую Женя уже выучила наизусть:
— Евгения. Моя невеста.
Вспышка. Ещё одна. Женя улыбнулась, как учили: сдержанно, загадочно, уголками губ. Не показывать зубов. Не щуриться. Спина прямая. Рука на локте, но не виснуть. Она повторяла эти правила как мантру, пока они поднимались по лестнице.
Холл особняка был огромным, с высоченным потолком, расписанным аллегорическими сценами: ангелы, тучи, златокудрые девы. Две мраморные лестницы расходились полукругом, ведущие на второй этаж. Гостей было человек двести — сплошное море чёрных смокингов и вечерних платьев всевозможных оттенков драгоценных камней. Жужжание голосов, звон бокалов, смех — всё сливалось в единый, плотный звуковой кокон.
Жене показалось, что она попала в стеклянный зверинец. Каждый здесь был выставлен на обозрение, каждый играл роль. Женщины, похожие на тропических птиц в своих нарядах, цепко оглядывали друг друга, оценивая стоимость платья, возраст, спутника. Мужчины, сбившиеся в стайки, обсуждали дела, и только дела. Пахло духами, дорогими сигарами, разогретыми закусками и деньгами. Вездесущий, липкий запах денег, пропитавший даже воздух.
— Расслабьтесь, — прошептал Илья, наклонившись к её уху. — Вы уже привлекли внимание. Все смотрят на вас.
— Это плохо?
— Это план.
Он повёл её сквозь толпу, ловко лавируя между группами гостей. Женя чувствовала на себе десятки взглядов — любопытных, завистливых, оценивающих. Она слышала шепотки за спиной: «Это его новая?», «Говорят, Алиса сбежала», «Интересно, кто она такая?», «Хорошенькая, но слишком худая». Она стиснула зубы и продолжала улыбаться.
— Илья Андреевич! — дорогу им преградил невысокий, лысеющий мужчина с румяным лицом и брюшком, туго обтянутым жилетом. В руке он держал бокал с шампанским, и по одному его виду — довольному, самоуверенному — Женя догадалась, что это кто-то из тех самых инвесторов.
— Лев Борисович, — Илья протянул руку. — Рад вас видеть.
— А уж как я рад! — Лев Борисович затряс его ладонь обеими руками. — Слухи ходят, слухи... Невеста, говорят, сбежала? А вы, смотрю, не растерялись. — Он перевёл взгляд на Женю, и его маленькие, заплывшие жирком глазки прошлись по ней, как сканер. — Представьте же.
— Евгения, — сказал Илья, чуть приобнимая её за талию. — Моя невеста.
— Прелестно! — Лев Борисович схватил её руку и приложился губами к запястью. У него были влажные, горячие губы. — Просто прелестно. И давно вы вместе?
— Недавно, — ответила Женя, не дав Илье вставить слово. — Но достаточно, чтобы понять, что это — навсегда.
Она произнесла это так естественно, так искренне, что сама себе удивилась. Илья бросил на неё быстрый взгляд — одобрительный? Удивлённый? Она не успела разобрать.
— Чудесно, чудесно! — Лев Борисович, кажется, был доволен. — Знаете, Илья Андреевич, стабильность — это главное. Когда у мужчины надёжный тыл, с ним и дела вести не страшно. А то нынче молодёжь... ветреные все. Женятся, разводятся, никакой основательности. А у вас, вижу, всё серьёзно.
— Серьёзнее некуда, — подтвердил Илья, и его рука чуть сильнее сжала её талию.
Лев Борисович ещё несколько минут разливался соловьём о семейных ценностях, рассказал анекдот про тёщу, посетовал на падение нравов и, наконец, уплыл в сторону фуршета. Женя выдохнула.
— Хорошо, — сказал Илья тихо. — Очень хорошо. Вы справились.
— Он мерзкий, — ответила она, не переставая улыбаться застывшей улыбкой.
— Он — ключевой инвестор. Мерзкий, да. Но его подпись под контрактом стоит миллиард.
— Ради миллиарда можно и потерпеть его слюнявые губы?
— Можно, — жёстко сказал он. — И нужно.
Она хотела ответить что-то колкое, но не успела. К ним приближались новые гости — пара средних лет, он — высокий, седой, с военной выправкой, она — худая, с лицом, перетянутым бесконечными подтяжками. И снова приветствия, улыбки, представления, дежурные фразы. «Как мило». «Мы так рады». «Прекрасный вечер». «Надеюсь, скоро увидим вас на свадьбе». Женя плыла сквозь этот водоворот, как актёр, забывший текст, но импровизирующий на ходу. Илья был рядом — твёрдый, предсказуемый, всегда готовый подхватить разговор, перевести тему, заслонить её от неудобных вопросов.
Около десяти вечера, когда первая волна приветствий схлынула и гости начали рассаживаться за столики для ужина, к ним подошла женщина.
Она была высокой, статной, в платье цвета тёмного изумруда, которое подчёркивало её великолепную фигуру. Лет сорок пять, не больше — но лицо её, красивое и холодное, несло на себе печать какой-то давней, застарелой горечи. Глаза — льдисто-серые, острые, как осколки стекла. Она шла прямо к ним, и по тому, как напрягся Илья, Женя поняла: эта женщина — опасность.
— Илья, — произнесла она голосом, в котором не было ни тепла, ни приветствия. — Не ожидала тебя здесь увидеть. Особенно после всего.
— Элеонора Павловна, — Илья склонил голову. — Добрый вечер.
— Добрый ли? — она скользнула взглядом по Жене. — Значит, это правда. Ты действительно нашёл замену моей дочери так быстро. Поздравляю. Деловая хватка у тебя отменная.
Внутри у Жени всё оборвалось. Мать Алисы. Бывшая будущая тёща. Разъярённая, униженная, готовая к скандалу.
— Элеонора Павловна, это не то, что вы думаете, — начал Илья, но она перебила его:
— А что же? Моя дочь, пусть и поступила опрометчиво, была твоей невестой. Ещё месяц назад вы стояли здесь же, на этом самом месте, и вы пили за ваше будущее. А сейчас ты приводишь... кого? Кто эта женщина?
Она смотрела на Женю так, словно перед ней стояло насекомое. Женя почувствовала, как закипает кровь. Циничная, уставшая от чужого пафоса часть её души хотела ответить: «Я — та, кто согласилась на сделку, от которой ваша дочь сбежала». Но она сдержалась.
— Я его невеста, — сказала она спокойно, глядя Элеоноре прямо в глаза. — И я понимаю, что вам больно. Но ваша дочь сделала свой выбор. Илья не обязан был ждать.
Элеонора моргнула. Она явно не ожидала отпора.
— Вы смелая, — произнесла она медленно. — Или глупая. Не знаю пока. Но вы должны знать: он не любит. Он не умеет. Он умеет только покупать. Я знаю его десять лет. Он купил мою дочь кольцами и обещаниями. А потом она сбежала к человеку, который хотя бы мог ей дать то, чего Илья дать не способен. Чувства.
— Элеонора Павловна, — голос Ильи стал ледяным. — Я прошу вас остановиться.
— А то что? — она улыбнулась нехорошей, кривой улыбкой. — Засудите меня? Уничтожите мой бизнес? Мне нечего терять, Илья. Моя дочь опозорена. Моя семья стала посмешищем. А ты... ты как ни в чём не бывало приводишь в свет новую игрушку.
— Это не игрушка, — сказал он. — Это женщина, на которой я женюсь. Через две недели. И я был бы благодарен, если бы вы воздержались от комментариев.
Элеонора посмотрела на него долгим, тяжёлым взглядом. Потом на Женю.
— Что ж, — произнесла она, отступая на шаг. — Посмотрим, надолго ли вас хватит, милочка. Эти стены умеют перемалывать таких, как вы.
Она развернулась и ушла, растворившись в толпе гостей, словно ядовитая змея, скользнувшая обратно в траву.
Женя стояла, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. Илья молчал. Его лицо было непроницаемым, но желваки на скулах ходили ходуном.
— Вы говорили, что все будут милыми, — произнесла она наконец.
— Я ошибся. Пойдёмте. Нужно выйти на воздух.
Они вышли на террасу, простиравшуюся вдоль заднего фасада особняка. Мраморные балюстрады, кадки с туями, гирлянды крошечных лампочек, свисающих с невидимых нитей, словно пойманные звезды. За парапетом чернел старый парк — громадные липы, мокрые после дождя, блестели в свете фонарей, словно покрытые лаком. Воздух был влажным, прохладным, пахнущим мокрой землёй и прелыми листьями.
Здесь никого не было. Только они двое и тишина, нарушаемая приглушённой музыкой из зала.
— Простите, — сказал Илья, облокачиваясь на балюстраду. — Этого не должно было случиться.
— Это же мать Алисы. Вы не знали, что она будет здесь?
— Знал. Но надеялся, что она не станет устраивать сцену. — Он провёл ладонью по лицу. — Она права, знаете. Я действительно покупаю людей. Я купил Алису. Я купил вас. Я сам себя купил, когда решил, что деньги решают всё. А в итоге — стою тут, как дурак, и понимаю, что единственный человек, которому я не безразличен, сидит в больничной палате и, возможно, не доживёт до утра.
Он говорил тихо, без привычной брони, без деловых интонаций. Женя видела его таким впервые. И это пугало сильнее, чем если бы он кричал.
— Ваша мать будет в порядке, — сказала она. — Она дождётся свадьбы. Она сильная. Сильные матери всегда дожидаются.
— Откуда вы знаете?
— У меня такая же. Она ждала пятерых мужчин, которые бросали её. И всё равно верит, что шестой окажется стоящим. Если это не сила, то что?
Илья поднял на неё глаза. В них не было ни льда, ни снисхождения. Только растерянность.
— Почему вы здесь, Женя? — спросил он вдруг. — Ведь не только из-за денег. Я вижу. Что-то ещё.
Она отвернулась к парку. Ветер шевелил мокрые листья, и они шелестели, словно перешёптывались о чём-то своём.
— Потому что я хотела доказать себе, что смогу, — медленно проговорила она. — Что я не такая, как моя мать. Что меня не купить. А потом поняла: уже купили. И теперь я здесь.
— Это плохо?
— Это честно.
Она повернулась к нему. Они стояли совсем близко друг к другу — плечо к плечу, двое чужих людей в вечерних нарядах, посреди чужого праздника. И в этот момент, под шёпот мокрых листьев и далёкую музыку, что-то между ними сдвинулось. Стена, которую они так старательно возводили — из сарказма, из контрактов, из зон касаний, — дала трещину.
Илья смотрел на неё. На её открытую спину, которую подчёркивал глубокий вырез платья. На шрам у левого плеча — маленький, почти незаметный, след от ожога. На прядь волос, выбившуюся из причёски и упавшую на щеку.
— У вас шрам, — сказал он. — Откуда?
— В детстве опрокинула на себя кастрюлю с кипятком. Мать плакала три дня. Думала, я умру.
— А вы?
— А я выжила. Я всегда выживаю. Это единственное, что я умею по-настоящему.
Он протянул руку, но не коснулся шрама — просто провёл пальцами в миллиметре от её плеча, словно читая невидимый текст.
— Моя мать тоже плакала, — сказал он. — Когда отец умер. Она плакала неделю. А потом перестала. И больше никогда не плакала. Даже когда заболела. Говорила: «Слезами делу не поможешь». Я вырос с этой фразой.
— Поэтому вы не плачете?
— Я разучился.
Женя взяла его руку. Ту самую, что замерла у её плеча. Просто взяла и сжала — крепко, сильно.
— Это не разучиваются, — сказала она. — Это просто прячут. Вы тоже умеете выживать. Только по-другому.
Он не отдёрнул руку. Наоборот, его пальцы переплелись с её, кольцо на его пальце соприкоснулось с её кольцом, и тихий металлический звук прозвенел в тишине, словно камертон.
— Контракт не предусматривает... — начал он.
— Да к чёрту контракт, — перебила она. — Здесь никого нет. Только мы. И вы, и я — настоящие. Без зон касаний.
Он молчал. А потом вдруг улыбнулся — не дежурной, не светской, а странной, кривоватой улыбкой, которая делала его лицо моложе и беззащитнее.
— Вы опасная женщина, Евгения, — сказал он. — Вы заставляете меня нарушать правила.
— А вы опасный мужчина. Вы заставляете меня забывать, что это игра.
Они стояли так ещё несколько минут, держась за руки, над спящим парком, под звуки далёкого вальса. А потом из зала донёсся голос конферансье — вечерняя программа продолжалась. Илья отпустил её руку.
— Нужно возвращаться. Инвесторы ждут.
— Потерпите ещё немного, — сказала она. — Скоро всё закончится.
— Вот этого я и боюсь, — тихо ответил он, и Женя не спросила, что именно он имел в виду.
Они вернулись в зал. Снова вспышки камер, снова улыбки, снова десятки чужих глаз. Но теперь Женя чувствовала себя иначе. Она больше не была просто актрисой. Она была сообщницей. И это одновременно и обнадёживало, и пугало.
Где-то в толпе мелькнуло лицо Элеоноры — бледное, злое, с поджатыми губами, словно она только что раскусила что-то кислое. Женя поймала её взгляд и не отвела своего. Вызов. Молчаливый, но явственный.
Оставшаяся часть вечера прошла как в тумане. Ужин из восьми блюд, которые она почти не пробовала. Речи о важности благотворительности. Аукцион, на котором Илья купил какую-то картину за астрономическую сумму. Танец — медленный, вальсирующий, во время которого его рука лежала на её талии, обжигая сквозь шёлк. И финальный аккорд — прощание с инвесторами, многозначительное «ждём приглашения на свадьбу», поцелуй в щёку от Льва Борисовича (снова липкий, снова влажный, но теперь уже не такой противный — привыкла).
И вот, наконец, автомобиль. Салон, пахнущий кожей. Тёмные улицы, проносящиеся за окном. Молчание.
— Вы устали, — сказал Илья.
— С чего вы взяли?
— Перестали язвить. Это верный признак.
Она усмехнулась.
— Сегодня вы держались идеально, — продолжал он. — Я горжусь вами.
— Не надо мной гордиться. Я делаю это за деньги.
— Нет. — Он повернулся к ней, и в темноте салона его глаза блеснули. — Деньги — лишь предлог. Вы делаете это, потому что вы хороший человек, Женя. Хороший, несмотря на весь ваш цинизм и пафосные речи про нейрохимию. Я вижу.
— Вы ничего не видите, — тихо сказала она.
— Вижу. Я научился.
Автомобиль остановился у её дома. Старый двор-колодец встретил их тишиной и мраком — лампочка над подъездом снова перегорела. Женя открыла дверцу, но Илья задержал её, легко коснувшись запястья.
— У меня к вам просьба.
— Какая?
— Когда всё закончится... Когда контракт будет исполнен, когда моя мать увидит свадьбу, а ваша получит операцию... Не исчезайте сразу. Дайте мне хотя бы день. Один день, чтобы побыть с вами без контракта.
Она смотрела на него и чувствовала, как внутри рушится последняя линия обороны. То, что начиналось как сделка, превращалось в нечто, чему не было названия.
— Я подумаю, — сказала она. — Спокойной ночи, Илья.
— Спокойной ночи, Женя.
Она вышла из автомобиля и торопливо, не оборачиваясь, вошла в подъезд. Пахло сыростью и старыми обоями. Где-то наверху хлопнула дверь. Она поднималась по ступеням, считая их машинально, и слёзы — незваные, непрошеные — катились по щекам, размывая тщательно наложенный макияж.
Она не плакала с пятнадцати лет. Но сейчас, в темноте разбитого подъезда, в чужом шёлковом платье, с чужим кольцом на пальце, она вдруг поняла: самое страшное уже случилось. Она нарушила главное правило игры.
Она позволила себе почувствовать.
Подписывайтесь на дзен-канал Реальная любовь и не забудьте поставить лайк))
А также приглашаю вас в мой Канал МАХ
Рекомендую