Конец июля 1919 года, село Сентово под Александрией. Сошлись на переговоры два атамана. Один — Нестор Махно, гуляйпольский батька, гроза и красным, и белым. Другой — Никифор Григорьев, бывший штабс-капитан, субъект во всех смыслах тёмный: человек лихой и до евреев лютый, за два с лишним месяца до того его молодцы прошлись по Елисаветграду так, что юг Украины давно не помнил подобного бесчинства над еврейским населением.
Григорьев чувствовал себя хозяином положения, а зря. По условленному знаку махновский ординарец рванул из кобуры револьвер, а сам батька довершил начатое, и с атаманом было покончено прямо на сходке…
Семьдесят с лишним лет советская пропаганда вбивала нам в голову один и тот же образ: Махно — главный громила и бандит Гражданской войны. Налётчик, пьяная вольница на тачанках, юдофоб. Но именно этот «юдофоб» своей рукой обрывает путь настоящему гонителю евреев. Согласитесь, нестыковка знатная. Как это вообще вяжется?
Здесь, разумеется, самое время вступить хору обличителей: дескать, не за евреев Махно стрелял, а за власть — два паука в одной банке не уживаются. Доля правды в том есть, и мы к ней ещё вернёмся. Но прежде давайте поговорим о самом батьке…
Нестор Иванович Махно родился в 1888 году в Гуляйполе, большом степном селе Екатеринославской губернии, в семье беднейших крестьян. Пятый сын, отца лишился во младенчестве. Голодранец, как сказали бы тогда без всякого сочувствия. В семнадцать лет прибился к анархистам, в девятнадцать загремел по «террористической» статье: налёты, экспроприации, чиновник управы, которого не стало. Одесский военно-окружной суд приговорил парня к высшей мере.
И тут судьба сыграла с историей шутку. Матушка Нестора подправила в бумагах год рождения и сделала сына несовершеннолетним. Эшафот заменили бессрочной каторгой. Так Махно угодил в московскую Бутырку и вышел оттуда уже не уголовником, а идейным анархистом.
Дело в том, что в той же Бутырке сидел Пётр Аршинов — анархист со стажем, начитанный и упёртый. За восемь тюремных лет Нестор набрался опыта: Аршинов натаскивал его по истории, математике, философии. Сам Махно потом хвалился, что перечитал в каземате всех русских писателей, от Сумарокова и далее. Вот вам и «безграмотный бандит»!
Кстати, о портрете. В полицейском деле сохранилось описание арестанта: рост — два аршина четыре вершка, это сантиметров сто шестьдесят, отнюдь не богатырь; глаза карие, на левой щеке не то шрам, не то ямочка. Поведение, помечено в графе, «скверное». Лаконично и по существу…
Февраль семнадцатого распахнул ворота тюрем. Махно вернулся в Гуляйполе и принялся строить то, о чём грезил на нарах, вольную крестьянскую республику без господ и без государства. Делили помещичью землю, открывали школы, лазареты, мастерские, даже театр завели. Анархия по-махновски — это ведь не «что хочу, то и ворочу», а самоуправляемая крестьянская коммуна. На бумаге прямо-таки загляденье.
А по степи катилась война. И вот тут гуляйпольский мужик показал себя военным самородком. Именно у махновцев простая рессорная бричка с пулемётом (знаменитая тачанка) стала фирменным оружием и грозой кавалерийских флангов.
Армия батьки то разрасталась до тридцати с лишним тысяч, то таяла до пяти сотен: отвоевав, крестьянин расходился по хатам, дабы по первому свисту собраться вновь.
Стихия! Ни белым, ни красным такую было не ухватить.
С большевиками батька сходился и расходился трижды. Союзник, прямо скажем, полезный: его повстанцы рвали тылы Деникина, когда тот пёр на Москву. По чести сказать, без махновских ударов в спину белым красная столица могла бы и не устоять. А осенью 1920-го Махно отрядил под Перекоп крымскую группу — несколько тысяч сабель и штыков во главе с Семёном Каретником — пособить Фрунзе добивать Врангеля. Через гнилой Сиваш помянутые повстанцы шли в первых рядах.
За это им посулили автономию Гуляйполя и волю арестованным анархистам.
Посулили…
А едва Крым пал, тут уж Москва ударила по вчерашнему союзнику так, как умеет бить по отработанному материалу: внезапно и наотмашь. Махновскую крымскую группу заманили в ловушку и уничтожили. Говоря современным языком — кинули. Что характерно, в большевистском исполнении тут и удивляться нечему: мавр сделал своё дело…
Теперь о главном обвинении.
Принято считать Махно махровым антисемитом и покровителем извергов. А на самом деле всё обстояло ровно наоборот, и проверяется сие по документам, безо всякой беллетристики.
Обратите внимание. Ещё в феврале 1919-го батька предложил еврейским колониям юга сколачивать отряды самообороны и выдал им винтовки с патронами. В мае того же года под его воззванием стояли слова: с виновниками еврейских погромов надлежит «беспощадно расправляться». И слов на ветер не бросал: пойманного зачинщика у Махно ставили к стенке без долгих бесед.
С тем же Григорьевым он, помимо прочего, и поквитался за елисаветградскую бойню, а сам приговор атаману батька считал делом необходимым и справедливым.
Меня сейчас непременно поправят: но ведь была же у Махно еврейская рота, которая в восемнадцатом впустила в Гуляйполе австрийцев! Была. И батька на неё крепко осерчал, да только мстить целому народу за измену горстки не кинулся.
Историк Олег Будницкий, человек дотошный и к махновщине отнюдь не ласковый, антисемитские настроения в повстанческих рядах отмечает, но это именно настроения в рядах, тогда как официальные приказы самого батьки были прямо противоположными. Чувствуете разницу? Сами понимаете, что одно с другим путать не след.
Одним словом, был наш герой и анархистом, и революционером, и налётчиком, и человеком порой жестоким до оторопи. Всем сразу. А вот еврейским палачом — нет, увольте. Сей ярлык навесили на него задним числом те самые, кому живой и неудобный батька стоял поперёк горла.
Если рассудить, перед нами фигура из тех самых, что во всякое смутное время всплывают наверх: вчерашний каторжанин, дорвавшийся до силы и воли. В наше время такого назвали бы полевым командиром со всеми прелестями оного ремесла. Бандит? Безусловно. Но только ли бандит? Подумайте сами. По моему глубокому убеждению, мерить его одной краской, что белой, что чёрной, занятие пустое…
А финал у батьки вышел горький до издёвки. Разбитый красными, носивший на себе всю войну (двенадцать давних отметин да тяжёлый недуг в придачу), он переполз через Днестр и осел в Париже, в том самом буржуазном Париже, против которого вроде бы и воевал всю жизнь.
Тачаночный батька подрабатывал столяром, плёл домашние тапочки; семью кормила жена Галина, нанявшаяся прачкой в пансион. В 1934-м он угас в больнице для бедняков, и было ему сорок пять лет от роду. Его упокоили в колумбарии на Пер-Лашез рядом с памятью о Парижской коммуне.
Вот так и вышло: анархист, весь век воевавший с богатеями, окончил дни у них же приживалом на буржуйском погосте, на жалованье жены-прачки. История, матушка, шутница ещё та…