Глава 13
До свадьбы оставалось два дня, когда Женя поняла: тишина, окружавшая их последние сорок восемь часов, — не затишье перед бурей, а сама буря, замаскированная под штиль.
Она проснулась в своей постели с ощущением, что всё наладилось. Илья звонил каждый вечер. Его матери стало лучше. Марина с утра даже вышла на лестничную клетку — впервые за месяц, — чтобы подышать воздухом, пахнущим жареным луком и сыростью, и сказала, что это «почти морской бриз». Документы Алисы лежали в сейфе, и сама Алиса прислала короткое сообщение: «Я уничтожила бумаги. Будьте счастливы. Правда». Элеонора Павловна молчала.
Но именно это молчание и беспокоило Женю. Оно было слишком громким. Слишком плотным, как воздух перед грозой. Женя слишком хорошо знала таких женщин, как Элеонора: они не прощают. Они не отступают. Они просто ждут момента, когда противник расслабится, чтобы нанести удар — точный, беспощадный, в место, которое кажется самым защищённым.
И удар не заставил себя ждать.
Он пришёл не в виде записки, не в виде звонка, не в виде скандала. Он пришёл в виде конверта, который курьер доставил в салон «Белая роза» ровно в полдень. Того самого конверта из плотной, кремовой бумаги, с монограммой «Э.В.» в углу и запахом дорогих, удушливо-сладких духов, который ударил в нос, едва Женя разорвала край.
Внутри была фотография.
Старая, выцветшая, с жёлтым от времени краем. На ней — двое: молодая женщина с длинными светлыми волосами, удивительно похожая на Женю, и мужчина в тёмном костюме, который обнимал её за талию. Женщина смеялась. Мужчина смотрел на неё с обожанием. На обороте — надпись, сделанная выцветшими чернилами: «Марина и Алексей. Сентябрь 1988».
Женя смотрела на фотографию, и мир вокруг неё распадался на куски.
Она знала это лицо. Знала эту улыбку. Знала эти светлые волосы, заплетённые в косу. Это была её мать. Молодая, счастливая, ещё не сломленная чередой предательств. А мужчина... Мужчину она не знала. Но имя «Алексей» было выжжено в памяти. Алексей Громов. Отец Ильи.
Дрожащими руками она перевернула фотографию. Внутри конверта лежала ещё одна записка — короткая, на полях, написанная тем же уверенным, хищным почерком, что и предыдущие угрозы Элеоноры:
«Ваша мать была первой женщиной, которую украл у меня Алексей Громов. Я этого не забыла. А вы — дочь той, кто разрушил мою семью. Теперь вы понимаете, почему этой свадьбы не будет?»
Женя опустилась на стул. В салоне было тихо. Только кондиционер гудел под потолком, да где-то в подсобке капала вода из крана — вечный, монотонный звук, который она слышала каждый день. Но сейчас он казался оглушительным.
Мать и отец Ильи? Нет. Этого не может быть. Мать рассказывала о своих мужчинах — пять историй, пять имён, пять предательств. Она никогда не упоминала никакого Алексея. Или... упоминала? Женя лихорадочно рылась в памяти. «Твой отец», «тот, первый», «самый главный» — так мать говорила о человеке, который бросил их, когда Жене не было года. Но имени не называла. Никогда. Словно его и не существовало.
Но он существовал. И он был отцом Ильи.
Женя сидела, сжимая фотографию в руках, и чувствовала, как холод поднимается от пальцев к запястьям, от запястий — к груди, от груди — к горлу. Холод ужаса, смешанного с яростью. Элеонора ударила в самое слабое место — в прошлое, которое Женя считала своим и которое вдруг перестало быть только её.
Она набрала номер матери.
— Мам, — голос дрожал. — Ты знала Алексея Громова?
Долгая пауза в трубке. Потом — тихий, усталый вздох.
— Откуда ты знаешь это имя?
— Ответь. Да или нет.
— Да, — голос Марины стал глухим, словно из-под земли. — Я знала его. Очень давно. Это... это твой отец, Женя.
Мир рухнул. Не с грохотом — тихо, как падает подкошенное дерево, которое долго гнило изнутри и наконец сдалось.
— Почему ты мне не говорила? — прошептала она.
— Потому что это не имело значения. Он бросил нас. Он вернулся к жене. У него был сын. Я не хотела, чтобы ты жила с этой тенью.
— Сына зовут Илья.
Снова пауза. Потом — внезапный, резкий вдох.
— Тот самый Илья? Твой жених?
— Да.
— Боже мой... — голос Марины сорвался. — Женя, я не знала. Я правда не знала. Когда ты говорила «Илья Громов», я не связывала. Громовых много. А я... я столько лет пыталась забыть это имя.
— Но Элеонора не забыла, — сказала Женя, глядя на фотографию. — Она знает. И она хочет, чтобы я ушла.
— Ты не уйдёшь, — неожиданно твёрдо произнесла Марина. — Ты не повторишь моих ошибок. Ты сильнее меня. Я позволила этому человеку сломать мою жизнь. Ты — нет. Ты не позволишь его жене сломать твою.
— Она не его жена. Она вдова его друга. Она была влюблена в Алексея. Это сложно.
— Всё сложно, — горько усмехнулась Марина. — Но ты справишься. Ты всегда справлялась. А я... я должна была тебе рассказать. Прости.
— Потом. Всё потом. Сейчас мне нужно подумать.
Женя нажала отбой и осталась сидеть в тишине, глядя на старую фотографию, на смеющуюся мать, на мужчину, который был её отцом и которого она никогда не знала. На обороте — «Марина и Алексей. Сентябрь 1988». За полтора года до её рождения. За два года до того, как он умер.
Умер. Оставив двух сыновей: одного — от жены, Лидии, другого — от любовницы, Марины. Две семьи, две женщины, две судьбы, переплетённые одним мужчиной, который не смог выбрать. И теперь, тридцать лет спустя, его дети — не знавшие друг друга, не подозревавшие о существовании друг друга — встретились и полюбили.
Женя засмеялась. Смех вышел сухим, лающим, почти безумным. Какая горькая, извращённая ирония. Какая чудовищная, греческая насмешка судьбы.
Она встала. Подошла к зеркалу — тому самому, в котором месяц назад рассматривала кольцо на своём пальце. Оттуда на неё смотрела бледная женщина с серыми, огромными от ужаса и решимости глазами.
— Ну уж нет, — сказала она своему отражению. — Ты не сломаешься. Ты не повторишь мать. Ты не позволишь прошлому украсть будущее.
Она набрала Илью.
— Приезжай. Срочно. Я знаю, почему Элеонора так взъелась на нас.
Он приехал через полчаса. Она ждала его в салоне — пустом, закрытом на обед. Цветы вокруг источали свои густые, сладкие запахи, но Женя их не чувствовала. Всё её внимание было приковано к двери.
Когда Илья вошёл, она молча протянула ему фотографию. Он взял её, посмотрел на молодую женщину, на мужчину, перевернул, прочитал надпись. Его лицо побледнело.
— Это мой отец, — сказал он глухо. — А женщина...
— Моя мать.
— Что это значит?
— Это значит, что мы — брат и сестра, — сказала Женя ровным, безжизненным голосом. — По крайней мере, наполовину. У нас один отец.
Илья опустился на стул. Фотография дрожала в его пальцах.
— Этого не может быть.
— Может. Моя мать только что подтвердила. Она была его любовницей. Он бросил нас, когда мне не было года. Вернулся к жене. К твоей матери.
— Моя мать не знала, — сказал он. — Она никогда не говорила мне... Она вообще редко говорила об отце после его смерти.
— Твоя мать, возможно, не знала. Но Элеонора Павловна знала. Она прислала мне это. И она хочет, чтобы я ушла.
— Почему? Какое ей дело?
— Она была влюблена в твоего отца. По крайней мере, я так поняла. И моя мать была для неё соперницей. А теперь я — новая соперница для её дочери. Она мстит. Тридцать лет носила это в себе.
Илья долго молчал. Смотрел на фотографию. Потом поднял глаза.
— Это ничего не меняет.
— Что?
— Это ничего не меняет, — повторил он, и в его голосе зазвучала сталь. — Мы не знали друг друга. Мы встретились как чужие люди. То, что у нас один отец, не делает нас братом и сестрой в том смысле, в каком это пугает. Мы выросли в разных семьях. У нас разная кровь. Только одно общее — генетика. И я не позволю этому встать между нами.
— Илья, это серьёзно. Элеонора может рассказать всем. Инвесторы, пресса, твоя мать...
— Моя мать не переживёт этого, — тихо сказал он. — Если она узнает, что у отца была другая женщина и что эта женщина — мать её будущей невестки... это конец. Но она не узнает. Я не позволю.
— Как ты ей помешаешь?
— Я поговорю с Элеонорой. Сегодня же. Я знаю, что ей нужно. Ей нужен не скандал. Ей нужно унижение. Моё или твоё. Я дам ей то, что она хочет.
— Ты не будешь унижаться перед ней.
— Буду, — сказал он, и его глаза, тёмные и глубокие, стали почти чёрными. — Потому что на кону — ты.
Он встал. Подошёл к Жене, взял её за плечи.
— Послушай меня. Я не знаю, что будет завтра. Я не знаю, как мы выйдем из этой истории. Но я знаю одно: я тебя не отпущу. Не из-за контракта, не из-за денег, не из-за матери. Из-за себя. Потому что я люблю тебя. И плевать, что об этом думают законы, обычаи и дохлые греческие трагики. Ты — моя. А я — твой.
Женя молчала, глядя ему в глаза. В них была та самая решимость, которую она видела в первый день, в салоне, когда он сделал ей своё безумное предложение. Только теперь это была решимость не дельца, а мужчины, который готов идти до конца.
— Я тоже тебя люблю, — сказала она. — И я тоже не уйду.
— Тогда всё остальное — детали.
Он поцеловал её — коротко, твёрдо, как клятву. И ушёл. Колокольчик над дверью звякнул, оставив Женю в тишине салона, среди белых платьев и запаха лилий.
Она смотрела на закрытую дверь и думала о том, что только что случилось. О том, что она узнала. О том, что он сказал. И впервые за этот долгий, безумный месяц она почувствовала не страх, не отчаяние, не циничную усмешку судьбы, а странное, горькое, но уверенное спокойствие.
Они прошли через контракты, шантаж, измены, скандалы, через тьму застрявшего лифта и свет больничных палат, через ложь и правду, через прошлое, которое настигло их в самый неподходящий момент. И после всего этого он сказал: «Ты — моя». И она ответила: «Да».
Подписывайтесь на дзен-канал Реальная любовь и не забудьте поставить лайк))
А также приглашаю вас в мой Канал МАХ
Рекомендую