Иоганн Якоб Фридрих Вильгельм Паррот (в России — Иван Егорович Паррот; Parrot, Jacob Friedrich Wilhelm; 1792–1841). Прибалтийский немец, естествоиспытатель и путешественник. 11 апреля 1829 года покинул Дерпт, где был профессором натурфилософии в университете, и возглавил небольшую экспедицию на юг России, в Тифлис. Он проводил эксперименты по изучению земного магнетизма, но наибольшую известность ему принесло успешное восхождение на Арарат, которое он совершил с третьей попытки 9 октября. Он вернулся в Дерпт 30 марта 1830 года.
Перевод выполнен посредством ИИ.
После отъезда из Харькова мы смогли продолжать наше путешествие без сколько-нибудь заметных помех, быстро передвигаясь по сухим и твердым дорогам, и нас радовала возрастающая ясность и теплота сезона. Теперь также впервые я почувствовал полное и яркое впечатление, что я действительно отправился в путешествие к Арарату. Несмотря на это, я чувствовал, что должен посвятить несколько дней из оставшегося в моем распоряжении времени небольшому, но интересному объезду, который привел бы меня в Калмыцкую степь, к востоку от Нового Черкасска, с целью сбора некоторых сведений о таинственном течении Маныча — реки, связанной со многими важными вопросами, касающимися относительных уровней Черного и Каспийского морей, и в окрестностях которой, если правда, что когда-то существовало сообщение между их водами, мы могли бы даже сейчас ожидать обнаружить явные следы этого соединения, поскольку из-за ее низкого уровня она должна была быть последней оставлена водами.
Обширная равнина, простирающаяся вдоль обоих берегов Маныча, от Черкасска до границ Каспия, населена различными племенами, но главным образом калмыками. Последние исключительно владеют западной половиной, пока мы не доходим до границы между землей Войска Донского и Астраханской губернией: восточной половиной они вынуждены делить с трухменами, караногайцами и некоторыми армянскими христианами, которые встречаются в степи, ведя, как и другие ее обитатели, чисто кочевой образ жизни. Кроме того, эту часть империи пересекает линия казачьих постов, следующих друг за другом от Черкасска с интервалами в двадцать верст (или тринадцать с половиной английских миль), следуя течению Маныча, сначала по его южному, а затем по северному берегу, пока они не достигают оконечности Манычского озера, где поворачивают на север вдоль границ Астраханской губернии. Разумеется, нельзя предполагать, что здесь поддерживаются регулярные почтовые станции: путешественники могут передвигаться только верхом либо вдоль казачьих станций, либо от одного калмыцкого поселения к другому. По этой причине я был вынужден отправить троих из нашей компании с приборами и багажом в нашей дорожной повозке в Моздок через Ставрополь; и, будучи таким образом не обремененным, я смог с помощью фон Бехагеля и проводника отправиться с барометрами прямо в степь.
Чтобы совершить переход от Нового Черкасска, который мы покинули 10 (22) мая, к Манычу, нам пришлось пересечь Дон, который в это время года, как обычно, поднялся примерно на двадцать футов и настолько вышел из берегов, что из-за многочисленных рукавов, на которые он разделяется, и впадающих в него притоков, он образовал один непрерывный водоем шириной от семи до четырнадцати миль, в котором полностью исчезло и устье Маныча.
Сразу после пересечения Дона мы имели возможность порадоваться гостеприимному приему, оказанному нам в хуторе Протопоповке; далее, примерно в шестнадцати милях дальше, на берегах Маныча, нас приняли в хуторе Балабина, принадлежащем двум отставным казачьим офицерам. От этого пункта мы следовали по течению Маныча так близко, как только могли, переходя от одного к другому из калмыцких улусов (стойбищ), разбросанных по степи, где мы неизменно и без труда получали необходимых лошадей и проводников, предъявляя наши документы. Для измерения падения Маныча на всем протяжении этого путешествия мне было совершенно необходимо постоянно находиться на расстоянии десяти или четырнадцати миль от моего коллеги, чтобы мы могли прибыть каждый на свою станцию в определенное время и, сделав наблюдения с барометром, продвинуться к следующим пунктам, чтобы повторить те же операции в тот же момент. Наш план состоял в том, чтобы продвигаться таким образом с непрерывной цепочкой результатов, насколько позволят обстоятельства, пока мы не распространим их — как я сначала желал и ожидал — до Каспийского моря, встречаясь только по ночам, когда мы обсуждали наши обязанности на следующий день. Такова была главная цель нынешней экскурсии, подробный отчет о которой будет найден в одном из научных мемуаров, приложенных к этой работе. Следовательно, у нас было мало времени или внимания, чтобы уделять другим занятиям. Тем не менее, трудно было избежать остановки с чувством интереса на национальных особенностях калмыков, этого неискушенного и безобидного народа степи.
Калмыцкий образ жизни систематически кочевой, и они держатся за него со всей настойчивостью укоренившейся привычки. То, что в другой век и при других обстоятельствах было бы просто обычной необходимостью, в настоящее время, когда у них не может быть недостатка ни в возможностях, ни в стимулах для перехода к оседлому образу жизни, стало остро ощущаемой потребностью и источником удовлетворения. Особенности их религиозных представлений, языка и обычаев настолько отличительны, что не дают оснований ожидать, что на них можно было бы так повлиять примером соседних народов, чтобы они обосновались в постоянных жилищах. Настолько велика их привязанность к кочевой жизни, что один из их жрецов заверил меня, что это рассматривалось бы как своего рода нарушение религиозного принципа, если бы они даже попытались заготовить сено летом, чтобы спасти своих лошадей и волов от опасности погибнуть от голода зимой, потому что это показалось бы приближением к привычкам, которым их национальные обычаи слишком упрямо противостоят.
Мне не было известно ни одного исключения из этого, кроме случая с одним калмыцким князем, с которым я познакомился год спустя в Астрахани. Эта особа, по имени Сербечаб Тимениев,* который был главой Хотоутовского улуса, или орды, основала регулярное поселение в окрестностях этого города. Он построил себе там дом в европейском стиле, с удобными комнатами, бильярдной, кухней, погребами и т. д., и содержал большой штат слуг, в основном калмыков, хотя он был вынужден поручить управление своим конным заводом немцу по рождению. Необходимые хозяйственные постройки и кибитки, вместе с весьма изящной калмыцкой церковью, которую он воздвиг, придавали всему этому очень вид загородной дворянской усадьбы, куда откровенное и гостеприимное расположение хозяина всегда было готово приветствовать достойного и хорошо осведомленного чужестранца. Удовольствие, которое я получил от этого визита, еще более усилилось благодаря моей удаче встретить профессора Ханстена из Христиании у князя по пути из Сибири и после моего собственного возвращения с Арарата.
Князь Тимениев поступил на казачью службу — которая лучше всего подходит для калмыков, и в которую, действительно, простые калмыки обязаны быть зачислены — и получил чин полковника. Теперь он удалился в свою резиденцию среди своих соотечественников, чтобы наслаждаться всеми теми преимуществами, которые его общение с образованными народами научило его ценить, и при этом не отказываясь от своего национального характера, фундаментальными отличиями которого являются естественная простота нравов и здравомыслие. Его обращение с гостями отмечено одновременно приветливостью светского человека и самообладанием уроженца неприступной степи. Даже когда он скромно предлагал какой-либо знак внимания или когда его жажда знаний побуждала его задать какой-либо вопрос, сама простота которого была более показательна для ума, чем напыщенное молчание других, он иногда предварял его замечанием: «Помните, профессор, я всего лишь калмык, который немного побыл в миру». Богатство, высокое положение, воинское звание и непосредственная связь с цивилизованной нацией могут в его случае смягчить, если не оправдать в глазах его соотечественников, сделанный им шаг; и можем ли мы предвидеть, какое впечатление ряд подобных примеров мог бы произвести на его нацию? Желателен ли такой результат — это другой вопрос.
Одним из предметов, необходимых для кочевой жизни калмыка, является его кибитка — легкий, портативный, но прочный и надежный дом степи, который в течение одного часа может быть снят с повозки, установлен и приведен в порядок для приема жильцов парой мужчин. Сначала на земле описывается правильный круг диаметром около 17 футов, если он предназначен для жилища низшего сословия; несколько больше, если кибитка предназначена для человека более высокого ранга или для той, в которой совершаются религиозные обряды. На эту площадку затем помещается широкая решетка, сделанная из плоских ивовых прутьев толщиной примерно в большой палец и скрепленных в местах пересечения тонкими кожаными ремешками, однако таким образом, что все это можно легко разобрать и свернуть, а при повторной установке растянуть или сжать; в последнем случае она, соответственно, будет стоять выше. В том месте, где сходятся два конца, оставляется пространство, к которому подгоняется легкая двойная дверь из тонких опрятных досок, и где она закрепляется крепкой плоской веревкой. Каркас крыши в форме воронки из длинных круглых прутьев прикрепляется к верхней части вертикального каркаса с помощью ремешков или веревок и заканчивается вверху круглым отверстием диаметром около трех футов, где он укреплен прочным деревянным ободом с отверстиями для приема прутьев, из которых состоит крыша. Затем поверх всей крыши накладывается несколько связок, чтобы обеспечить ее полную устойчивость. Вся конструкция, крыша и стены, теперь покрывается неваляным войлоком, который с помощью множества ремней, которыми он закреплен, подгоняется точно и гладко. Крышка из войлока также прикрепляется к круглому отверстию таким образом, что для ее закрытия не нужно забираться на крышу, так как это можно легко сделать, потянув за веревку. Кроме того, у многих кибиток можно увидеть квадратный кусок войлока, подвешенный косо над этим отверстием на длинном шесте, чтобы обитатели могли быть достаточно защищены от ветра или дождя, не закрывая его полностью.
В центре пола находится место для костра, который дает свет и тепло всей комнате; здесь также ведется приготовление пищи и перегоняется их водка. Это необыкновенный продукт, своего рода животный спирт, перегоняемый из кислого молока, их обычного напитка, в медном сосуде, снабженном колпаком и змеевиком, откуда он извлекается для повседневного употребления. Этот напиток они называют «арака», и когда он становится чище и крепче после второй перегонки, он превращается в «дан», который является едким прозрачным спиртом с неприятным пригорелым привкусом молока. Даже остаток этой перегонки тщательно сохраняется и смешивается с мукой, образуя своего рода кашицу, которой они дают название «будан». Кроме того, они позволяют себе употребление масла, которое называют «каймак»; кислого кобыльего молока, «чиган», освежающего напитка летом; и свернувшегося молока очень отвратительного вкуса, называемого «аамдим», которое сушат на солнце на войлочных кошмах и хранят как важный продукт питания на зиму.
Как бы ни был мал аппетит у европейца к такой пище, калмыцкий чай еще менее привлекателен. Его привозят из северных провинций Китая в твердых плоских лепешках толщиной около дюйма, и состоит он либо из старых и жестких листьев чайного дерева, либо, возможно, из листьев совсем других кустарников, хотя при употреблении в чистом виде он всегда имеет некоторое сходство с настоящим чаем по виду и вкусу. Часть этой лепешки отрезают по мере необходимости и растворяют в кипящей воде, в которую добавляют немного масла, жира и соли; после удаления размягченной массы листьев настой пьют как своего рода суп, с молоком или без, причем они совершенно равнодушны к тому, свежее оно или кислое, поскольку у них принято хранить его в очень грязных деревянных мисках или ведрах в их душных и закопченных кибитках, чтобы все члены семьи могли использовать его когда и как захотят. Если к этим продуктам питания добавить мясо их скота, особенно овец, которое они едят вареным, жареным и печеным, мы получим достаточно полное представление о содержимом калмыцкой кладовой.
В то же время не может не вызывать удивления, что такая примитивная и безобидная раса ограничивается исключительно животной пищей; ибо даже самая необходимая для домашнего потребления мука добывается в чрезвычайно малых количествах путем невыгодного бартера с русскими. Калмыки совершенно не употребляют овощей, степных трав или фруктов; вероятно, потому, что их производство в достаточном количестве могло бы навязать им необходимость заниматься обработкой земли, а это, даже если бы только на один сезон, могло бы помешать независимости их кочевой жизни. Их единственная забота — их стада и отары, которых, как они находят, достаточно для удовлетворения всех их потребностей. Из волос или шерсти они делают подушки, войлок, веревки и линии; шкуры они превращают в предметы одежды или используют как покрывала, в то время как кожа, грубо выделанная кислым молоком и известью, служит им в различных формах при строительстве их кибиток, сбруи для скота и для изготовления бурдюков любого размера, называемых «берба», сделанных из прессованной кожи. Молоко снабжает их водкой и материалами для дубления, мясо — пищей, а помет даже дает им топливо. Также с помощью своих стад и отар калмык ухитряется обеспечивать себя полотном, хлопчатобумажными тканями, солью и мукой, которые он получает в обмен на верблюдов (двугорбых) и лошадей, разводимых им в значительном количестве и отличающихся легкой, быстрой и выносливой породой.
Скот, оставленный пастись в степи летом и добывающий себе пропитание где и как может зимой, делает жизнь калмыка бездеятельной. Миграция с зимних пастбищ на летние составляет единственное важное событие в его монотонном существовании. Отсутствие всяких социальных волнений для ума, единообразие его интеллектуальной и физической жизни в значительной степени объясняет, каким образом народ, наделенный столь многими ценными качествами ума и тела, становится приверженцем праздных и фантастических религиозных догм, которые преобладают, по крайней мере, среди орд, населяющих эту часть степи.*
Эти калмыки исповедуют религию Будды, зародившуюся в Индии, но, будучи вытесненной доктринами браминов, нашедшую свой путь в Монголию и Тибет. Это своего рода пантеизм, совершенно нелегкий для понимания: отвергая принцип единого Всемогущего Существа, творца небес и земли, он тем не менее утверждает сущностное тождество Бога с материальным миром, ни возвышающимся над ним, ни существующим прежде него, но происходящим вместе с ним из неизмеримого пространства. Среди всех одушевленных существ, среди которых есть хорошие и плохие, согласно этому вероучению существует последовательное подчинение по рангу, несколько ступеней которого каждый должен пройти за длительные промежутки времени. Высшее место принадлежит Будде, под которым, однако, мы не должны понимать какую-либо индивидуальную персонификацию Бога, а лишь атрибуты божественной природы, достичь которых предназначено каждому существу в меру его добрых дел. Этот метемпсихоз должен пониматься как существование в «спокойном океане беспредельного пространства», на берегах которого только Будда может обрести покой; но достижение этой цели с помощью дел милосердия является результатом откровения, или своего рода искупления, которым все существа пользуются раз в тысячу лет, благодаря совершенству Будды, который является правителем и благодетелем мира в течение периода, отведенного для его царствования.
Однако мы сильно ошиблись бы, если бы предположили, что эти или какие-либо иные установленные религиозные понятия повсеместно распространены среди орд в Манычской степи. Относительно основного догмата всякой религии — веры в существование Божественного Существа — идеи большинства из них оказались бы противоречивыми и неопределенными. Там и сям можно даже обнаружить смутные следы смешения с доктринами христианской веры; например, представление о боге Сенгире, о котором, как я слышал от некоторых калмыков на Маныче, что он — высший из всех и рожден от правой стороны Матери Божьей; убеждение, которое было даже высказано в моем присутствии Сербечабом Тимениевым в Астрахани.
Но как возможно, чтобы калмыки пришли к каким-либо определенным или правильным представлениям по такому вопросу, когда они не только не получают никакого религиозного наставления, но и не имеют никакого регулярного отправления религиозного культа, даже по воскресеньям; в то время как в свои праздничные дни, когда они привыкли посещать дом Божий, они не слышат ничего, кроме повторения молитвенных формул и чтения Священного Писания на языке, которого они не понимают, и это в соответствии с ритуалом, который, по-видимому, имеет так мало смысла или привлекательности для посвященных, как и для мирян? Священников и мест, посвященных служению религии, не найти в каждом «хатуне», как называются эти кочевые деревни; последние встречаются там и сям под названием монастырей. Путешественник легко обнаружит их даже издалека, когда заметит на открытом месте, посреди хатуна, десять или двенадцать кибиток больше и опрятнее остальных, которые окружают круглое или овальное пространство, но без человеческих существ за обычными домашними занятиями или какого-либо кормящегося скота. «Это монастырь», — выражение, которое поразило меня, когда я впервые услышал его в степи. Не было бы это воистину трогательным зрелищем — посреди открытой равнины и под сводом небес созерцать внутри ограды из нескольких скромных гостеприимных шатров здание, посвященное чести Божества, безобидной общиной на том месте, где потребности их мирных стад требовали их временного жилья, и где они украсили его всеми теми усовершенствованиями, которые узкий круг, в пределах которого были заключены их собственные желания, позволял им даровать, если бы мы могли убедить себя в то же время, что молящиеся чувствовали привилегию, которую они получили, принося дар искренней и сердечной преданности в храме своего Бога.
Увы! Как быстро рассеиваются такие идеи при нашем первом входе в скинию! Здесь висят на стенах несколько искаженных изображений их божеств; там благоговейно хранится медный идол, отлитый для их главного бога, который обычно изображается в виде женщины, как и многие другие у них, и часто с четырьмя или шестью руками и подобными уродливыми деформациями формы. В другом месте лежат наваленными в сундуках их священные писания, полученные из Монголии или Тибета и понятные или, скорее, читаемые только посвященным — то есть их верховному жрецу (ламе) и служащему священнику (гелонгу). Их религиозная служба, судя по тому, что мне представилась возможность наблюдать, ничуть не более возвышенна. Священники усаживаются в кибитке, подогнув под себя ноги и повернув ступни вверх, или, как выражаются монголы, «по-скипетрному»,* так что они выстраиваются в две линии напротив друг друга от входа. В таком положении они остаются неподвижными, как статуи, и поют или нашептывают свои молитвы по своего рода четкам, время от времени прерываясь резкими, диссонирующими звуками особого рода медных корнетов, сопровождаемыми звоном литавр и тарелок и глубокими, но ясными басовыми нотами двух прямых деревянных труб длиной в шесть футов; последние, однако, я видел только в элегантной каменной церкви, построенной в Астрахани упомянутым мной калмыцким вождем.
Что касается мирян даже того же самого хатуна, то они фактически лишены возможности принимать участие в ежедневном поклонении своим богам из-за тесноты кибитки, в которой оно совершается; еще меньше могут обитатели тех хатунов, которые находятся в шести или двенадцати милях отсюда, уловить даже звуки музыки. Они довольствуются уверенностью в том, что ламы и гелонги возносят молитвы, предписанные их ритуалом, ради благополучия калмыцкой общины. Поскольку конституция их церкви не проводит различия между воскресеньями и буднями, их молитвы ограничиваются короткой формулой, которую они повторяют как своего рода заклинание или чары при каждом важном случае и без какого-либо очень ясного представления о ее значении.
Однажды у меня возникло желание взять к себе на службу тринадцатилетнего юного калмыка, потерявшего отца, по настоятельной просьбе его матери и обоих дядей — устроение, которое было одинаково приятно и самому хорошо расположенному и понятливому юноше, которого звали Норон. Однако, поразмыслив, что в моем доме не будет никого, кто мог бы наставлять его в его собственной религии, но что, напротив, могут быть предложены многие стимулы, чтобы он обратился в христианство, я счел своим долгом сообщить это возражение его родственникам; на это они ответили, что, поскольку это зависит от их выбора, они хотели бы, чтобы он оставался калмыком; но если Бог судил иначе, они не будут возражать против того, чтобы он стал христианином. Все, о чем они просили меня, это чтобы я позаботился, чтобы он не забывал свою «омма нибад мекхум», но заставлял его повторять это каждый день. Эти бедные люди даже зашли так далеко, что позволили ему научиться читать по-русски у одного доброжелательного казака из соседнего отряда и даже читать христианские молитвы; факт, который должен показаться почти невероятным любому, кто знаком с непреодолимыми трудностями, до сих пор препятствовавшими усердным христианским миссионерам в их усилиях по обращению калмыков.
Вот мои наблюдения за калмыками на Маныче, с которыми я должен теперь попрощаться и продолжить мое путешествие. Теперь оно привело нас вдоль правого или северного берега Большого Манычского озера, под которым следует понимать значительное расширение реки Маныч длиной около тридцати трех миль, лежащее почти на полпути между Черным морем и Каспием, и которое необходимо пересекать на лодках.* На западной оконечности этого расширения, на его северном берегу, находится множество соленых озер, самое большое из которых, называемое там «Грузное озеро», вероятно, то же самое, которое на наших картах обозначено под названием Нового Соленого озера, и имеет пять миль в длину и две трети мили в ширину. Эти озера имеют то общее с другими подобными же свойство, что в самое жаркое время года, которое в этих местах длится с мая до конца августа, поверхность воды покрывается коркой соли толщиной почти в дюйм, которую собирают лопатами в лодки и складывают штабелями на берегу, где ее плотно покрывают тростником до момента вывоза. Этим занимаются частные лица, которые арендуют эту привилегию у правительства Войска Донского на условии уплаты десятой части добычи.
При этом случае мне было очень интересно убедиться на собственном опыте, что в таких озерах именно быстрое испарение от солнечного жара и последующее перенасыщение воды солью вызывает кристаллизацию последней; ибо эти озера настолько мелки, что маленькие лодки, в которых собирают соль, обычно волочатся по дну и оставляют за собой на нем длинную борозду; так что озеро, следовательно, следует рассматривать как широкий чан огромной поверхностной площади, в котором рассол может легко достичь необходимой степени концентрации; в то время как, с другой стороны, если лето оказывается холодным или дождливым, лишняя вода неизбежно должна препятствовать кристаллизации соли или даже полностью предотвращать ее.
На восточном конце Манычского озера мы заметили, что уже миновали середину перешейка, лежащего между Черным и Каспийским морями. Теперь для нас стало невозможным продолжать наш маршрут в том же направлении, по крайней мере, раздельными партиями, согласно нашему первоначальному намерению, ибо именно в этом месте граница земли Войска Донского, а вместе с ней и линия казачьих постов, резко поворачивает на север; что же касается обращения к правительству Астраханской губернии за пропуском через те округа, которые находились в частичном занятии караногайцев и вороватых трухменов, то сейчас было уже слишком поздно, поскольку я надеялся, что в случае необходимости смогу получить любую помощь, в которой буду нуждаться, через общее министерское предписание, которое у меня было к гражданским властям на месте. Однако это оказалось не так, и при разумном устройстве не может быть иначе, так как нижестоящие чиновники должны только выполнять распоряжения своих непосредственных начальников, на которые, по большей части, влияют соображения местного характера; следовательно, они должны отказываться выполнять любые общие приказы, отданные властями издалека, по какой причине все путешественники, которые не хотят рисковать потерей времени и трудов, должны ставить себе за правило в подобном нашему случае обращаться к правительству каждой конкретной провинции за всем, что им может потребоваться.
Я уже пытался доказать в отдельном философском мемуаре, что, вероятно, когда-то существовало сообщение между Черным морем и Каспийским, но оно было прервано в какую-то неизвестную эпоху, оставив после себя низкую и ровную полосу, пересекаемую ныне Манычем, — тонкую нить воды, протянувшуюся почти от моря до моря, — которая является всем, что осталось от древнего русла; подобно тому как мы часто наблюдаем, что после продолжительных ливней вода оседает в двух соседних впадинах, но все же оставляет подобные линии сообщения, где мы иногда можем даже заметить следы течения. Не раз, когда мы бродили по этой бескрайней равнине на наших калмыцких лошадях, с широким небесным сводом над головой, я представлял себе это море, как его волны когда-то текли высоко над нашим путем. Но еще сильнее поразило меня разрушительное действие веков, когда по завершении одной из наших экскурсий мы направили своих лошадей через Маныч, который здесь разделяется на два рукава глубиной не более двух футов, текущие через множество маленьких озер и прудов и по мягкой суглинистой почве: красноречивое свидетельство раннего мира и хорошо приспособленное, чтобы пробудить в уме путешественника множество серьезных размышлений об изменениях земли и всего, что на ней существует.
Досада, которую я испытывал из-за того, что был вынужден отказаться от продолжения наших исследований до Каспийского моря, прошла, как только было принято наше решение и наши лица снова обратились на юг, где находилась наша конечная цель. Нашу последнюю ночь на Маныче мы мрачно провели под открытым небом, под непрекращающимся дождем, вдали от любого человеческого жилья; поэтому мы были несказанно обрадованы и удивлены, встретив около полудня на противоположной стороне реки движущийся город из ста пятидесяти русских фургонов, которые были нагружены водкой из Астрахани и следовали своим путем в Ставрополь одной длинной, регулярной линией. Это расположение, так напоминавшее боевой порядок, было сделано не без причины: проводники были вынуждены держаться так, приготовившись к нападению, так как всего за несколько часов до нашей встречи у этого самого каравана десять пар волов были отрезаны вооруженной группой людей при переправе через Маныч: явный намек на то, что для нас было бы просто безрассудством рисковать нашей жизнью и успехом нашего предприятия из-за неосторожных приключений.
Соответственно, обнаружив, что нас встретили с неохотой и недоверием в одном трухманском ауле, где мы попросили разрешения переночевать следующей ночью, мы сочли более благоразумным разбить лагерь на несколько миль дальше, в стороне от обычного пути, в открытой степи. Мы остановились только в одном другом ауле, татарском поселении, где нас встретили гостеприимно и безропотно помогли продолжить наше путешествие, несмотря на удивление, проявленное при нашем появлении там. Первой русской деревней, к которой мы приехали, была Петровская; она лежит на Калаусе, у подножия холмов; но именно в Донской Балке (балка по-русски означает узкая долина) мы впервые насладились видом деревьев, радостным пейзажем и освежающими горными бризами, которые были так долго нам недоступны. Здесь же мы оказались в окрестностях другого значительного соленого озера, из которого добываются большие запасы.
Мы отправились отсюда рано утром и вскоре прибыли к виду Эльбруса, когда этот впечатляющий великан Кавказских Альп стоял во всем своем великолепии, сверкая почти от вершины до подножия в лучах восходящего солнца. С этого момента монотонная и пресная жизнь и пейзаж степи были забыты, и все наши устремления были направлены к горам, и нам, к счастью, было суждено полностью удовлетвориться, благодаря отличному устройству почтовых станций, гладкости дорог и магической силе нашего фельдъегеря; фактически, однажды мы преодолели расстояние в пятнадцать миль за три четверти часа.
˂…˃
I. ОТ НОВОГО ЧЕРКАССКА, ЧЕРЕЗ КАЧАЛИНСК И ЦАРИЦЫН, ДО АСТРАХАНИ.
Степь на правом берегу Дона, от Нового Черкасска до Качалинска, большей частью волнистая, возвышающаяся в некоторых местах от 100 до 400 футов над уровнем Черного моря, согласно барометрической нивелировке, выполненной вдоль почтового тракта, который пересекает степь в северо-восточном направлении, поднимаясь и опускаясь подобно окружающей местности. В некоторых местах, где степь подходит близко к Дону и некоторым небольшим притокам, она изрезана значительными расщелинами и долинами. Правый берег Дона, на котором, за несколько станций до Качалинска, я видел чередующиеся мел, известняк и мергель, покрытые на большую глубину черноземом степи, почти на всем протяжении значительно выше левого берега, который постепенно поднимается к степи. На Донце также, где мы пересекали его, правый берег был, подобным образом, на 20 или 30 футов выше, в то время как левый едва возвышался над уровнем реки.
Водораздельный хребет между Волгой и Доном мало изрезан с западной стороны, где он поднимается полого; к востоку, с другой стороны, спускаясь быстрее к Волге, он отмечен оврагами и заросшими лесом долинами.
От Царицына, у восточного подножия водораздельного хребта, до Астрахани правый берег Волги также значительно выше левого; однако я видел это сам только от пятой до второй станции от Астрахани, путешествуя по льду реки. От второй станции до Астрахани разница между берегами реки исчезает: выше пятой станции я знаю их характер только со слов жителей, которых часто расспрашивал.
На круто поднимающемся правом берегу песок чередуется с глиной. Левый берег, заросший лесом и покрытый снегом, не открыл ничего о своем геологическом строении отдаленному наблюдателю.
Мне показалось замечательным, что в случае Донца, как и Дона и Волги, правый берег постоянно был выше левого, который постепенно поднимается до уровня степи. Возможно, более тщательное и детальное исследование долин этих рек пролило бы некоторый свет на постепенное понижение и временное прекращение существования на различных последовательных уровнях моря, когда-то образовавшегося слиянием Черного и Каспийского морей. Мое поспешное путешествие по этой стране в разгар зимы не позволило мне возможности более близкого наблюдения.
II. ОТ АСТРАХАНИ, ВДОЛЬ БЕРЕГОВ КАСПИЙСКОГО МОРЯ, ДО КИЗЛЯРА И ОТТУДА ДО ВЛАДИКАВКАЗА.
Волнистая степь желтовато-красного песка простирается далеко и широко на много миль к северу от Кизляра. Она меняет свою поверхность и свой вид с каждым порывом ветра и, полностью лишенная растительности, представляет взору не что иное, как облака пыли, которые в сухое время года не утихают, даже когда воздух совершенно спокоен. Только между третьей и пятой станциями к югу от Астрахани эту пустыню пересекают плоские и слегка пониженные долины, открывающиеся на восток к Каспийскому морю и содержащие соленые озера. Берега и русла их образованы желтовато-бурой глиной с примесью большего или меньшего количества песка; но немного выше по степи снова появляется тот же желтовато-красный песок, содержащий в большом изобилии обломки таких раковин, какие встречаются в Каспийском море.
По сообщениям караногайцев, Маныч когда-то впадал в Каспийское море через одну из этих плоских долин; в настоящее время он заканчивается большим озером в двух днях пути от берегов этого моря. Примерно в миле южнее станции Белосерк мы пересекли сухое русло, которое, как сообщается, когда-то было заполнено Манычем. Мы бы охотно проследили это проблематичное русло до упомянутого озера, но чрезвычайно неблагоприятное время года (последняя неделя января), когда метели в степи так часты и так грозны, запретили нам предпринимать попытки бродить по равнине в течение пяти или шести дней, вдали от какой-либо крыши. Подобно Манычу, Кума, которая на сотню миль выше по течению является значительной рекой, здесь, на дороге, имеет ширину всего пятнадцать шагов и теряется в песке, прежде чем достигнет моря.
В нескольких милях к северу от Кизляра там и сям появляется грубый серый песок, смешанный с аллювиальной землей, и, кажется, занимает место желтовато-красного песка; он более плотен, чем последний, и, следовательно, не так легко развеивается ветром. Степь, образованная им, обычно ровная и в окрестностях Кизляра заросшая кустарником. От этого места мы пересекли степь в юго-западном направлении к казачьей станции Нур на реке Терек; равнина не обнаружила никаких изменений, кроме увеличения частоты сухих русел и ложбин мелких лагун.
У станции Калиновка Терек пробивается через степь с бурным течением и часто меняет свое русло, подмывая и снося свои берега в песчаной почве.
Разделение между нижним Тереком и нижней Сунжей, которые сначала текут на север от Кавказа, образовано грядой холмов высотой от 300 до 400 футов, которая заставляет эти реки поворачивать на восток при спуске на равнину. Эти холмы округлены действием воды и состоят из конгломерата ракушечного известняка, из которого там и сям бьют источники горячей воды или нефти. Этот ряд холмов имеет с обеих сторон степь, которая простирается даже до северного подножия Кавказа. Большая часть степи на их южной стороне превращена притоками Сунжи в плодородную равнину, окруженную лесами.
Сунжа, которая образует границу русских и кавказских владений, приближается к этим холмам в своем восточном течении и прорыла там себе в рыхлой почве степи русло глубиной от 20 до 30 футов и шириной во столько же саженей.
III. ОТ НОВОГО ЧЕРКАССКА ДО АЛЕКСАНДРОВА НА КАВКАЗСКОЙ ЛИНИИ.
В Раздорской (казачья станция примерно в 30 милях к северо-востоку от Нового Черкасска) левый берег Дона был разлит в мае на несколько миль, так что мы потратили полдня на пересечение этой реки от возвышенного правого берега. Мы пересекли реку Сал, которая также далеко разлилась и здесь была неотличима от Дона. Мы не достигли сухой земли, пока не прибыли на середину между Салом и Манычем, вероятно, на низкую гряду, разделяющую их воды. Здесь снова начинается степь, по которой мы проехали в восточном направлении, по правому берегу Маныча, до пограничного поста Верхнекаменного. Эта степь имеет ширину во много миль и так же ровна, как море, ее вид разнообразится только курганами (могильными насыпями или погребальными холмами древних времен) высотой от 4 до 15 футов и выше. В восьми милях к западу от деревни Андреевки появляются первые признаки волнистой поверхности, которые в окрестностях большого озера поднимаются на 100 футов и более над степью: эти невысокие холмы часто разделены равнинами в несколько миль шириной. В Верхнекаменном эти холмы уже образуют связанные группы, которые поднимаются на 300 или 400 футов над уровнем Черного моря и, безусловно, не ускользнут от наблюдения, так как степь до сих пор нигде не достигает высоты, превышающей 60 или 80 футов.
Известняк, встречающийся во многих местах, был единственной породой, которую я нашел в степи на месте: это был рыхлый конгломерат раковин Черного и Каспийского морей с покровом черной аллювиальной почвы, питающей множество трав. В окрестностях соленых озер, которые часто встречаются в степи, появляется красновато-бурая глина с обломками гипса и песчаника и полностью лишенная растительности.
От Верхнекаменного, на высоте 400 футов над уровнем моря и примерно в 30 милях к северу от Маныча, земля постепенно понижается, пока при слиянии этой реки с Калаусом, идущим с юга, она не оказывается всего на 11 футов выше уровня Черного моря.
Дорога на юг идет вверх по течению Калауса по дну долины. Неровности незначительной высоты и полностью сглажены. В нескольких милях к северу от Петровской стороны долины Калауса начинают подниматься, а немного ниже этой деревни они достигают значительной высоты: одновременно видны другие холмы, простирающиеся к юго-востоку и состоящие из ракушечного известняка.
От этого места начинается очень заметный подъем на юг к возвышенной степи, на которой расположен Александров. Ракушечный известняк холмов, вероятно, простирается в эту степь, которая, кажется, находится точно на одном уровне с их вершинами.
Источник: Parrot, Jacob Friedrich Wilhelm, Journey to Ararat. Translated by W.D. Cooley. London: Longman, Brown, Green, and Longmans, 1845. xii+375pp. [Vol. I of Cooley’s The world surveyed in the XIXth century; or, recent narratives of scientific and exploratory expeditions.]
Убедительная просьба ссылаться на автора данного материала при заимствовании и цитировании.
Подписывайтесь на мой канал в Дзене, в Телеграмме и ВКонтакте