— Приехали, голубчики! А я уж заждалась, чайник второй раз грею!
Из окна бани махала рукой незнакомая женщина в стёганом жилете поверх ночнушки. Елена остановила машину у своей же калитки. Регистратор на лобовом стекле продолжал писать.
— Это кто? — спросила она негромко.
— Нина это. Сестра мамина, — буркнул Олег и полез в бардачок, будто там что-то срочно понадобилось.
На крыльце дома, который Елена с мужем три года обживали, сидела Раиса Михайловна. Перед ней на столе — её любимое: банка растворимого кофе, начатая, и пачка сушек.
— Чего встали? Заносите сумки! — крикнула свекровь. — Нина, поставь чайник гостям!
Гостям. На своей даче. Елена вышла из машины. Калитку открыла сама — та была не заперта, хотя замок ставили в том году, и код знали только двое.
— А я говорю Нинке: вот приедут хозяева московские, привезут чего вкусненького, — Раиса Михайловна оглядела пустые руки невестки. — Что, и тортика не взяли? Жлобитесь?
Из бани вышел мужчина в трениках, за ним — парень лет тридцати, мутный, держался за косяк.
— Зять мой, Валентин. И Гриша, — представила свекровь так, будто это Елена тут в гостях. — Они с мая живут. У Нинки своя дача сгорела, ей жить негде.
С мая. Сейчас июнь. Елена молча прошла в дом.
В спальне — той самой, где они с Олегом спали в редкие выходные, — на кровати лежало чужое бельё в цветочек. На тумбочке стоял пузырёк с лекарством и чужие очки. В ванной над раковиной торчала розовая зубная щётка.
Холодильник был пуст. Совсем. Только початая банка майонеза на дверце и полпачки маргарина. А ведь Елена в прошлую субботу набила его на неделю — мясо, овощи, сыр. На выходные привозили, чтобы готовить.
Шестьдесят тысяч. В марте свекровь писала в мессенджере: «Леночка, скинь на сезон 60, обустройство, продукты, коммуналка — на всю семью в выходные, по-родственному». Елена перевела 18 апреля. В назначении честно указала: «дача, общий сезонный взнос». Помнила сумму, потому что в тот день закрыла квартальную премию и думала — пусть, своя же дача, наследство Олегу останется.
Своя. На бумаге — свекрови.
Она вернулась во двор. Олег курил у машины, смотрел в телефон. Статус «на связи» у него сегодня горел для кого угодно, только не для жены.
— Раиса Михайловна, — Елена говорила ровно. — Шестьдесят тысяч я переводила на сезон. Холодильник пустой. Где продукты?
— Какие продукты! — свекровь всплеснула руками, браслет на запястье звякнул о банку с кофе. — Нинка приехала с пустыми руками, погорелица! Их кормить надо! У них всё сгорело — телевизор, диван, всё! А ты мне про холодильник! Бога побойся!
— Я переводила на наш сезон. Не на Нину.
— На наш! — Раиса Михайловна привстала. — А Нина тебе кто, чужая?! Родная кровь — это святое! Что ж ты за человек такой, всё на деньги меришь, бухгалтерша! У тебя своих-то детей нет, так хоть к чужой беде сердце имей!
Елена не ответила сразу. Поставила сумку на скамью. Поправила лямку.
— Детей нет, — повторила она. Тихо. — Это вы к чему сейчас?
— А к тому! — свекровь уже завелась, голос пошёл вверх. — Сидите вдвоём, как два сыча, ни внуков, ни радости! Дача стоит — кому достанется? А тут живые люди, семья! Нинке деваться некуда!
Из бани высунулась сама Нина:
— Рая, ты чего раскричалась? Может, и правда чайку?
— Сиди уж, — отмахнулась Раиса Михайловна. И снова к невестке: — Ты пойми, Леночка. Дача-то моя. Записана на меня. Я кого хочу, того и пущу. А вы тут так, погостить приезжаете.
Погостить.
Олег за спиной у Елены изучал что-то крайне важное в трещине на бампере.
— Олег, — позвала она, не оборачиваясь. — Ты слышишь?
— Мам, ну хватит, — выдавил он наконец. И сразу, без паузы: — Лен, ну она же мать. Сгорело у людей.
— Сгорело, — кивнула Елена.
Она достала телефон. Не для звонка. Прошла по двору — медленно, как будто разглядывала клумбы. Сняла баню снаружи. Зашла внутрь, где Валентин разложил удочки сушиться на полке. Сняла спальню с чужим бельём. Зубную щётку в ванной. Пустой холодильник с одиноким майонезом. Гришу, который дремал в кресле на веранде — том самом кресле, что Олег с Еленой везли из города в багажнике.
— Ты чего фотографируешь? — насторожилась свекровь.
— На память, — сказала Елена. Убрала телефон. — Поехали, Олег.
— Как поехали? Только приехали! — Раиса Михайловна растерялась. — А продукты? Ты ж обещала продукты на шашлык!
— Продукты в холодильнике закончились в мае, я так понимаю.
Она пошла к калитке. Олег засеменил следом, оглядываясь на мать виновато.
— Лен, ну ты чего... мам, ну я позвоню... — бормотал он, садясь в машину.
Регистратор всё писал. Елена выехала на грунтовку и только тогда заговорила:
— Скважину делали мы. Баню — мы. Теплицу — мы. Пятьсот сорок тысяч за три года. Чеки у меня в папке.
Олег молчал, смотрел в окно.
— Ты знал, что Нина с мая живёт?
— Ну... мама говорила, временно.
— Временно — это с мая по сентябрь?
Он не ответил. Достал телефон. Спрятался в нём.
В понедельник Елена не звонила и не кричала. Она работала. Замруководителя страхового отдела умеет считать и умеет оформлять бумаги — это, как выяснилось, в семье считалось пороком.
Вечером она открыла папку. Чеки за три года — стройматериалы, инструмент, скважина, забор с электронным замком, на который у Нининой родни почему-то нашёлся код. Договор со скважинной фирмой — на её, Елены, имя. Переписка со свекровью за март, где чёрным по белому: «60 на сезон, продукты, коммуналка для всей семьи в выходные». Перевод от 18 апреля.
И ещё одна бумага, которую она взяла в правлении СНТ ещё в мае, когда заподозрила неладное: справка, кто фактически пользуется участком в будни. Председатель не отказал, два соседа подписали. Нина, Валентин, Григорий. С мая. Постоянно.
Утром Елена сходила к юристу в обеденный перерыв. Двадцать минут, консультация на бланке.
В среду свекровь получила в мессенджере три файла.
Первый — расчёт. Пятьсот сорок две тысячи вложений в чужую по документам дачу за три года, с приложением чеков, и предложение: либо собственник компенсирует долю в улучшениях, либо это становится предметом иска.
Второй — требование вернуть шестьдесят тысяч сезонного взноса, использованного не по назначению. С приложением переписки и выписки.
Третий — уведомление о подготовке иска о неосновательном обогащении. С консультацией юриста на бланке.
А ещё через час Елена позвонила в фирму, которая бурила скважину. Договор был на ней. Она его расторгла. Уведомление о штрафе за демонтаж ушло на адрес собственника участка — то есть на Раису Михайловну.
И код от электронного замка на калитке она сменила. Теперь его знали двое: она и Олег. Олег, впрочем, об этом пока не знал.
Свекровь позвонила вечером. Елена включила громкую — руки были в перчатках, мыла посуду.
— Ты что творишь?! — голос Раисы Михайловны бил из динамика на всю кухню. — Какие иски?! Я тебя по судам затаскаю, нахалка! Это дача моя!
— Дача ваша, — согласилась Елена, не отрываясь от тарелки. — А скважина моя. И баня моя. Хотите оставить — выкупайте. Не хотите — снимаем.
— Да я Олежке скажу, он тебе...
— Олег рядом. Спросите.
Трубка помолчала. Олег сидел за столом, утопив взгляд в чашке. Не сказал ничего. Раиса Михайловна это услышала — тишину сына услышала яснее любых слов. Чашка с кофе в её руке на том конце дрогнула, звякнула о блюдце.
— Ну и живите, — сказала она другим, сдувшимся голосом. И бросила трубку.
Олег пошёл на балкон. Сказал, что покурить. Курил долго.
Через неделю Олег съездил к матери. Вернулся хмурый: код на калитке не подошёл, пришлось звонить, ждать, пока Гриша откроет. Унижение, которое он почему-то предъявил жене, а не родне.
Через две недели свекровь вернула сорок пять тысяч. «Остаток, — написала. — Пятнадцать на Нинины лекарства ушло». Елена не стала спорить про лекарства. Зафиксировала сумму. Скриншот — в папку.
Соседка по участку, тётя Валя, та, что справку подписывала, передала через забор Олегу, когда он приезжал за инструментом: Нина с мужем и Гришей в августе съехали. Поругались с Раисой Михайловной из-за денег — погорелица, оказалось, никакая не погорелица, дачу её зять давно продал, а деньги Гриша спустил. Раиса Михайловна про это узнала последней.
К осени свекровь предложила мировое. Сама. Через нотариуса: возврат трёхсот двадцати тысяч за улучшения в течение года, дача в фактическом пользовании Олега и Елены, право наследования за Олегом закреплено отдельно. Подписали.
В первые по-настоящему свободные выходные Елена приехала на дачу одна — Олег задержался в городе. Открыла баню своим кодом. На полке всё ещё лежали забытые Валентином удочки. Она составила их в пакет, вынесла за калитку к забору — пусть Олег отвезёт матери, раз ездит. Калитку заперла на новый код.
