Осень нынче выдалась холодная, на редкость дождливая — дождь лил уже несколько дней подряд, не переставая. Вот и с утра вновь зарядил этот моросящий, противный дождь, было довольно холодно. Я решительно направился к сторожке деда Савелия, заметив, что у него из трубы идёт дымок. Обогреюсь немного, да заодно проведаю Савельича — давно уже к нему не заходил.
В дедовой избушке было жарко натоплено, так что у меня даже дух захватило от жары. Дед Савелий, обнажённый до пояса, обливаясь потом, сидел на маленькой лавочке и, ловко орудуя челноком, чинил свою старую рыболовную сеть. Пахло в избушке смолой, сушёными травами и крепким табаком — запахи, знакомые мне с детства.
— Дед, а ты зачем так натопил-то? Париться, что ли, собрался? — спросил я Савельича.
Дед прищурил глаза и посмотрел на меня.
— Это ты, Михаил, будь здоров! Давненько ко мне не захаживал. Проходи, раздевайся! Да, не говори, паря, малость переборщил с дровами. Я с утра на реку ходил сетку снимать, да вот промок весь до нитки, шибко продрог. Погода-то, язва, видишь, какая стоит. Но ничего, сейчас дверь откроем — сразу прохладнее станет.
Дед, кряхтя, привстал с лавочки и не торопясь направился к двери, представив моему взору свою спину, которая была обезображена страшными багровыми рубцами. Шрамы эти были глубокими, старыми — такие остаются на всю жизнь. Я невольно замер.
— Ого, дед, это кто ж тебя так?! — невольно воскликнул я.
Приоткрыв немного дверь, старик молча вновь присел на лавочку. Достал кисет, закрутил самокрутку и, забыв её прикурить, долго смотрел в одну точку. Потом прокашлялся, выкатил уголёк из печи, прикурил и только тогда заговорил. И, как мне показалось, я напомнил ему о чём-то далёком и давно забытом.
— Вот, паря, какая странная штука-то эта жизнь. Вот ведь спроси меня сейчас, что вчерась-то было или третьего дня? Мне уже и не вспомнить. А вот что в тот раз случилось, хотя прошло уже более полувека с тех пор, я, паря, всё до мелочей помню!
Дед помолчал немного, собираясь с мыслями, и вновь продолжил:
— Мы в ту осень с моим брательником, Николаем, в Листвянке белковали. Те места нам были хорошо знакомы — в тех местах мы с батей до войны частенько охотились. У нас там была добрая охотничья избушка, ещё отцом рубленная, стояла на взгорке, у ручья. Первое время было всё как обычно: добывали белок, бывало, в день по два десятка на брата выходило. А потом как отрезало — в один погожий день все белки вдруг куда-то исчезли. Видать, не местный был зверёк, проходной. А может, мы чем-то таёжного хозяина прогневили, хотя даже и не знаю, какой мы страшный грех могли совершить, что он нас так наказывал.
Но на этом наши злоключения только начались — мы даже и подумать не могли, что нам ещё предстоит испытать. Как-то приходим вечером в избушку, а в ней настоящий погром. Пока нас не было, к нам в зимовьюшку непрошеный гость пожаловал. Росомаха, язва, в избушку залезла и до наших продуктов добралась. Что смогла сожрать — сожрала, а всё остальное только испоганила.
Старик замолчал, попыхивая самокруткой. Потом налил себе в кружку крепкого чая, отпил немного, прокашлялся.
— Вот, паря, как бывает: сезон только начался, а мы без продуктов остались. Да, молодые были, самонадеянные. Думали, что добудем лося или другого какого зверя — и будет нам сытно. Но проходили дни в поисках добычи, а мы видели только старые, припорошенные снегом следы, свежих — ни одного не встретили. Тайга вокруг словно вся вымерла, даже птички и те умолкли, словно предвещая нам что-то зловещее.
Вот тогда мы и порешили, что брательник пойдёт в посёлок за продуктами. Дня за три-четыре должен был обернуться, а я буду его дожидаться в избушке. Первые пару дней я далеко не отходил от зимовья. Голодному, обессилившему, по снегу идти очень тяжело, даже на широких охотничьих лыжах. Но я всё же надеялся, что мне повезёт и я добуду хоть какую-нибудь дичь. Но кругом была только одна пустота — не было ни одного свежего следа, ни птиц, ни зверей. Я-то ладно, а собачек мне было жалко. С нами были две лайки — Буран и Тайга. Собачки тоже голодали. В первые дни они хоть белками питались, а сейчас и этого не было — все припасы закончились.
Но в этот день таёжный хозяин всё же сжалился над нами. Долго я ходил впустую, а когда шёл уже обратно в избушку, наткнулся на небольшой табунок рябчиков. Сумел подстрелить одного. Вечером сварил в котелке, сдобрил супчик немного оставшейся крупой. Сам поел и с собачками поделился. Утром третьего дня подзаправился подогретым супчиком — вроде как силы появились, — и решил сходить до старой гари. Там рос молодой осинник, и была хоть какая-то надежда, что там я быстрее повстречаю какую-нибудь дичь. Собрался и пошёл. Собачки рыскали впереди в поисках чего-нибудь съестного, а я потихоньку шёл позади, внимательно осматривая всё вокруг.
И тут мои лайки что-то почуяли и сразу убежали далеко вперёд. Когда я подошёл к склону сопки, то увидел, что они под старым кедром лапами роют мёрзлую землю, повизгивая и лая. Они наткнулись на медвежью берлогу и почуяли в ней косолапого. Из берлоги слышалось глухое ворчание, переходящее в урчание. Было слышно, что медведь сильно злится, что его потревожили, — видать, только недавно залёг, был ещё очень чутким. Я потихоньку поймал собак и, привязав их на короткий поводок, быстренько поволок прочь от этого места. Конечно, я испугался, чего греха таить. Ведь мне до этого никогда не приходилось охотиться на медведя, тем более брать его на берлоге. Это же очень серьёзный зверь, и шутки с ним могут очень плохо закончиться. Как мне показалось, вроде всё обошлось: медведь успокоился и затих, а мы поскорее покинули это место.
Этот день оказался очень удачным. Не успели мы дойти до старой гари, как возле таёжной речки, в зарослях, я нос к носу столкнулся с самцом-сохатым. Повезло, что мои собачки отстали где-то позади и мне не помешали. Свалил его сразу, одним выстрелом. Распотрошил. Взял мяса, сколько мог унести, забрал немного внутренностей. Свежевать я его не стал — одному мне, обессилившему, с такой тушей было не совладать, да и дело было уж к вечеру. Прикрыл тушу лапником, забросал снегом и отправился обратно в избушку. Николай должен был уже вернуться к этому времени, думал, позже вдвоём быстрее разберёмся. Но брательник в этот день так и не пришёл. Вечером я наелся свеженины, накормил собак и привязал их, чтобы не ушли к оставленной туше, — с них может статься.
На следующий день я прождал Николая до самого обеда, но так и не дождался. Плотно поел и решил всё-таки пойти один. Надолго оставлять добычу без присмотра — плохая затея. В тайге быстро найдутся, кому поживиться на дармовщинку. Николаю я на всякий случай оставил записку, закинул дробовик на плечо, нацепил на ремень свой острый как бритва нож и, отвязав собак, отправился за мясом.
Пошёл я по руслу реки. Хоть расстояние и было намного дальше, чем напрямик по тайге, но идти по льду было намного легче, и я как-то незаметно, довольно быстро добрался до места. Когда же я продрался через заросли и уже подходил к тому месту, где лежала спрятанная туша, тут же отпрянул назад. Моего лося разрывал огромный медведь. У меня сразу промелькнула мысль: не тот ли это медведь, которого мы вчера потревожили? Скорее всего, это он и был.
Как только мишка почуял меня, тут же поднял свою окровавленную морду, встал на задние лапы и страшно заревел. Этот рёв до сих пор иногда снится мне по ночам — такой звук ни с чем не спутаешь. Мои собачки тут же появились откуда-то сзади, с лаем сразу кинулись на него. Началась возня. Лайки старались схватить его за штаны, а медведь не давался, садился на задницу, всё время крутился, как юла, и махал лапами, стараясь зацепить собак своими длинными когтями.
Тут уж у меня выбора не было. Я быстренько скинул ружьё с плеча и, пока собаки отвлекали медведя, осторожно стал подходить ближе, чтобы выстрелить уже наверняка, по месту. Но я даже не ожидал от косолапого такой прыти. Как только он заметил, что я приближаюсь, тут же бросил собак и с молниеносной быстротой кинулся в мою сторону. Я успел выстрелить — раз за разом грохнуло два выстрела. Но медведя это не остановило. Он подскочил, подмял меня и начал рвать когтями мою спину. Я почувствовал, как его когти вспарывают кожу, как тёплая кровь заливает поясницу, но странное дело — боли почти не было, только дикий, животный ужас.
Даже не знаю, как, но мне удалось выдернуть нож и полоснуть его прямо по брюху. И только помню, как меня всего обдало мерзким вонючим смрадом. Медведь громко заревел от боли. И всё — дальше ничего не помню. Меня словно обухом топора огрели, и я сразу же отключился.
Долго ли я так пролежал, сейчас не могу сказать. Но очнулся от холода. Ощупал себя: ноги вроде целы, правая рука вроде шевелится, а вот левая плетью висит — совсем не чувствую. Спина огнём горит, шея вся липкая и не ворочается. Голова гудит, словно колокол. Кое-как поднялся и огляделся вокруг. Всё было как в тумане. В нескольких метрах от меня валялась туша медведя, а чуть в сторонке на снегу лежит и поскуливает моя Тайга. Ей, видимо, тоже сильно досталось от косолапого. Второй собачки не увидел. Я хотел подойти к скулящей лайке и хорошенько рассмотреть её раны, но успел сделать только пару шагов, как меня словно ударом бича опоясала резкая боль — и я вновь потерял сознание.
Очнулся я уже в избушке. Это Николай нашёл меня полуживого и приволок в зимовье. Его наш Буран привёл на то место. Умный пёс, когда понял, что хозяин не встаёт, побежал обратно по следу и наткнулся на возвращавшегося брательника. А если бы не собачки, мне бы не довелось больше увидеть белого света. Это они, родимые, до последнего отвлекали медведя, не давали ему до меня добраться. Собачкам тогда тоже сильно досталось от мишки, но ничего — обе поправились.
Целый месяц лечил меня Николай, словно за малым дитём ухаживал. Поил всякими отварами и крепким бульоном, мазал медвежьим жиром мою изодранную до костей спину. Шибко тогда помял меня косолапый, был я очень плох, и Коля тогда очень тревожился за меня, всё боялся, что я не выживу. Но ничего, всё обошлось — молодой был, да и спасибо моему брательнику, только с его помощью я помаленьку и оклемался!
Старик замолчал, отхлебнул остывшего чая, прикурил свою потухшую самокрутку и больше не проронил ни слова. Я тоже молчал. За окном по-прежнему моросил дождь, в печи потрескивали дрова, а в избушке становилось всё прохладнее от приоткрытой двери. Вот такую интересную историю о своей встрече с медведем рассказал мне старый таёжник. И, глядя на его изуродованную шрамами спину, я понимал, что эти рубцы — не просто отметины. Это память о дне, когда он выжил.