— Ты хоть понимаешь, что ты сейчас ляпнула? Ты своей башкой-то думаешь, прежде чем рот открыть? Или у тебя там совсем каша из рецептов борща и советов подруг по бассейну?
Алла не кричала. Она цедила слова, стоя босиком на холодном ламинате своей прихожей и глядя на два чудовищных, потрёпанных жизнью чемодана. Клетчатые, с пластиковыми ручками, перемотанными синей изолентой. Из бокового кармана одного из них торчал целлофановый пакет с бигуди и смятая упаковка дешёвого печенья «Мария». Солнечный свет из комнаты, ещё пять минут назад такой уютный и мягкий, теперь казался театральным прожектором, высвечивающим абсурд происходящего.
Марина Петровна стояла, уперев руки в бока, в своем бежевом пальто и с выражением оскорблённой королевы на лице. Свекровь даже не подумала снять уличную обувь. Черные, стоптанные ботинки оставляли на чистом полу серые разводы от реагентов, которыми посыпали тротуары. Этот чавкающий звук шагов по ламинату, звук вторжения, был для Аллы страшнее любой сирены.
— Аллочка, — сладко, словно ребенок, объевшийся варенья, пропела Марина Петровна, — ну что ты завелась, как старая кофеварка? Я же объяснила русским языком. Светик с Андрюшенькой поженились. Им нужно вить гнездо. Мою двушку на Ленинском мы отписали на них. Там теперь ремонт, новую итальянскую кухню заказали. А я... что я? Я лишней не буду. Я тихонько тут, в уголочке.
Алла перевела взгляд на мужа. Игорь, её тихий, удобный Игорь, которого она год назад подобрала на съёмной квартире с одним чемоданом и стареньким «Макбуком», сейчас напоминал испуганного пингвина. Он втянул голову в плечи, переминался с ноги на ногу и старательно изучал трещину на потолке, будто там была написана формула спасения.
— Игорь, — голос Аллы прозвучал сухо, как щелчок предохранителя, — ты, я надеюсь, сейчас объяснишь своей матери, что она пошутила. Что это чья-то глупая идея. Потому что я отказываюсь воспринимать это всерьёз. Это дурной ситком.
— Сыночек, скажи ей, — встрепенулась Марина Петровна, стягивая с седых, залитых лаком волос мокрую мохеровую шапку. — Я мать. Я вас растила. Светке нужна поддержка, у них ипотека, планы. А тут — ты, мой единственный сын. Неужели мы не уживемся втроем на двадцати восьми метрах? В тесноте, да не в обиде!
Игорь открыл рот. Алла увидела, как дергается его кадык. Он посмотрел на жену, потом на мать, и в его глазах плескалась такая вселенская, инфантильная беспомощность, что Алле захотелось дать ему пощёчину.
— Ну, Алл... — промямлил он. — Мам... Это, конечно, внезапно. Но она же моя мама. Не на улицу же её выгонять, в самом деле. Может, на пару недель? Пока там ремонт у Светки?
— Ремонт? — Алла истерично хохотнула. — Ремонт длится два месяца, после него итальянская кухня, потом они "устанут" и не смогут принять мамочку обратно. Ты хоть сам-то веришь в этот бред? Она отдала квартиру дочери, даже не поставив тебя в известность! Теперь, по логике вещей, ты должен до конца жизни обеспечивать её жильём. Нашей с тобой жилплощадью.
Марина Петровна театрально приложила ладонь к груди, и на её морщинистом лице отразилась вселенская скорбь, которую обычно рисуют на иконах.
— Боже мой, Игорёк! Ты только послушай! Она меня уже на улицу выгоняет! Делит имущество! А я-то, глупая, думала, мы одна семья. Я для вас старалась, сберкнижку вам на свадьбу отдала, помнишь? Все до копеечки, от пенсии отрывала!
— Двадцать тысяч рублей на блендер и шторы, — механически уточнила Алла, скрещивая руки на груди. — И то, вы тогда два месяца пилили меня за то, что я выбрала серый цвет, а не ваш любимый "беж с золотом".
— Мам, ну зачем ты опять?.. — попытался вклиниться Игорь, но его голос утонул в громыхающем баритоне свекрови.
— Я пожилой человек! Мне нужен покой и уважение! Я не для того сына растила, чтобы какая-то... женщина указывала мне на порог! Квартира эта, можно подумать, дворец! Тут повернуться негде! Но я готова терпеть эти лишения ради сына. Я займу комнату, а вы молодые, вам полезно закаляться — купите раскладушку в Икее, будете спать на кухне. Экстрим, так сказать.
Вот оно. Кульминационная точка безумия. Алла почувствовала, как к лицу прилила кровь, а кончики пальцев похолодели. В одну секунду перед глазами пронеслась вся её жизнь. Вот бабушка, царствие ей небесное, подписывает дарственную на эту крохотную студию в Зареченске: «Внученька, это твоя крепость. Никогда, слышишь, никогда не пускай сюда тех, кто не уважает твой порог». А вот сама Алла драит эти полы, выбирает этот серый диван, строго по размеру, чтобы не съедал пространство, вешает эту дурацкую тюль, чтобы солнечный свет отражался от панельной стены дома напротив и создавал иллюзию простора. Она, как проклятая, пахала менеджером в логистической конторе, выслушивая мат дальнобойщиков и нравоучения начальника, чтобы оплачивать коммуналку без чужой помощи. Она строила свой мирок, свою стерильную, тихую гавань.
А этот слизняк в очках, которого она пустила в свою постель и в свой дом на правах любимого мужчины, сейчас молча разглядывает ламинат под ногами матери!
— Так, стоп, — Алла выставила руку вперёд, останавливая поток сознания свекрови. — Игорь, посмотри на меня.
Он поднял глаза. В них стояла влага. Не от сочувствия к жене — от жалости к себе.
— Ты сейчас возьмёшь эти два вонючих баула, — голос Аллы стал звеняще-спокойным, — вызовешь такси и отвезешь маму обратно. Или снимешь ей номер в «Хилтоне». Или купишь ей билет в кругосветное плавание. Мне плевать. Но здесь она жить не будет.
— Алл, ну что ты как неродная? — Игорь скривился так, будто откусил лимон. — Ну куда я её повезу? Светка трубки не берет, уехала в свадебное путешествие. Денег на гостиницу у меня таких нет, сама знаешь, проект висит на волоске. Ты же понимаешь...
— Нет, — перебила Алла. — Это ты не понимаешь. Ты прожил здесь год на птичьих правах, не платя ни копейки за аренду. Я не требовала с тебя денег, потому что мы СЕМЬЯ. Но семья — это когда двое. Или, в крайнем случае, когда трое, но третий — это твой ребенок. А не взрослая баба с хитро сделанной прической и манией величия, которая решила, что моя квартира — это её запасной аэродром.
В комнате повисла звенящая тишина. Слышно было, как на кухне капает из неплотно закрытого крана. Кап. Кап. Кап. Словно метроном, отсчитывающий последние секунды их брака.
— Ах, аэродром?! — взвизгнула Марина Петровна, хватая ртом воздух. — Игорь! Ты слышал?! Она оскорбляет твою мать! В моем возрасте! С моим больным сердцем! А ну, поставь жену на место, будь мужиком! Ударь её, в конце концов!
Это была проверка. Грязная, топорная, но безотказная, как лом. Алла смотрела на мужа, и сердце её билось ровно и глухо. Ну давай. Покажи, кто ты есть.
Игорь вздрогнул от крика матери, но к жене, конечно, не шагнул. Он просто махнул рукой, как нашкодивший школьник, и с ненавистью посмотрел на Аллу. Только сейчас она поняла: эта ненависть была всегда. Просто раньше она пряталась за вежливым «да, дорогая» и запахом разогретых в микроволновке пельменей. Сейчас она вылезла наружу, липкая и трусливая.
— Ты не имеешь права так разговаривать с моей матерью, — произнёс он тихо, но с нажимом. — Она мой родной человек. Ты никто, чтобы нас разлучать.
— Я твоя жена, идиот, — устало произнесла Алла. — И собственница этой жилплощади. Согласно российскому законодательству, твоя мать — никто для этой квартиры. Пыль под ногами. Въехать сюда она может только с моего письменного согласия. А я его не даю.
— Да плевать я хотела на твоё законодательство! — рявкнула свекровь, скидывая пальто прямо на пол. — Я отсюда ни ногой! Буду жить! Мой сын тут прописан!
— Сын твой, — Алла хищно улыбнулась, поднимая с пола Маринино пальто, словно дохлую крысу, и всовывая его обратно свекрови в руки, — даже не вписан в домовую книгу. Я не прописывала его сюда, представь себе. Руки не дошли, всё как-то дела были. Вот видишь, интуиция меня не подвела. Так что максимум, на что вы можете рассчитывать, — это на возбуждение дела о самозахвате.
Вранье было чистой воды. Конечно, Игорь был прописан. Но Алла играла в открытую, глядя в расширенные от ужаса глаза мужа. Он не знал юридических тонкостей. Он вообще ничего не знал, кроме своего «Питона» и «Джавы». Для него прописка была магическим ритуалом. И сейчас, глядя на побелевшее лицо супруга, Алла поняла, что попала в точку.
— Это правда? — Марина Петровна уставилась на сына. — Ты даже прописаться не смог? Тряпка! Тюфяк! Я тебя послала в этот дом, чтобы ты застолбил жильё, а ты что? В подкаблучниках ходишь?
Вот он, момент истины. Его послали. Не он переехал по любви. Его командировали для захвата территории. А она, дура, ещё умилялась его «минимализму», одному чемодану вещей и нежеланию покупать мебель. Он просто не собирался здесь ничего вкладывать. Он ждал, когда можно будет привести «маму-командира».
— Уходите, — сказала Алла, теряя последние остатки тепла в голосе. — Оба. Драма окончена. Спектакль провалился.
— Ты не посмеешь! — заорала Марина Петровна, хватая сына за рукав. — Игорь, скажи ей! Мы будем сидеть здесь до утра, но она нас не выгонит! Звони участковому, пусть разбирается, что тут за бессердечная скотина живет!
Алла взяла с тумбочки телефон. Она не собиралась звонить в полицию. Зачем? Она набрала номер риелтора Светы, девушки, которая когда-то помогала ей оформлять наследство.
— Алло, Светуль, привет. Да, срочно. У меня тут квартира, однокомнатная, в хорошем районе... Нет, не продаю. Оценивать будем для сдачи в аренду. Да, на длительный срок. Какая цена за месяц? А, отлично. И скажи, за сколько ты сможешь найти жильцов, если я скажу, что ищу не людей, а цербера? Который любит шум, перфоратор и не переносит запах валерьянки? Да, срочно.
Она говорила громко, глядя в глаза свекрови. Марина Петровна замерла, сжимая в руках свою мохеровую шапку. Игорь побледнел и присел на подлокотник дивана, подмяв под себя новую декоративную подушку, которую Алла купила на прошлой неделе.
— Что ты делаешь? — прошептал он.
— Спасаю свои границы, — Алла нажала на сброс и, не отводя взгляда от мужа, сказала: — Даю тебе два часа, чтобы собрать свои сервера, носки и зарядки. Через час здесь будет Света со стандартным договором аренды. Если вы отказываетесь съезжать, я сдаю эту квартиру посуточно. Первым же жильцам, хоть гастарбайтерам, хоть студентам с дрелью. А сама переезжаю в офис, благо, там есть диван. И поверь, Марина Петровна, они вас отсюда выживут быстрее, чем я. Потому что у меня есть связи, а у вас — только сын-тюфяк и больное сердце.
Это был блеф, возведённый в ранг искусства. Но в глазах Аллы горела такая ледяная, отчаянная решимость, что Марина Петровна отступила на шаг, наступив на собственный чемодан и чуть не подвернув ногу. Она увидела не скандальную бабу, а взбесившуюся хозяйку, которая скорее сожжёт дотла свой дом, чем отдаст его на поругание.
Игорь сидел, обхватив голову руками. Из-под воротника его толстовки торчала нитка. Жалкий, потерянный, чужой.
— Мам... пойдем, — выдавил он, не поднимая глаз. — Снимем пока квартиру. На недельку. Алла перебесится и пустит нас обратно.
— Я не перебешусь, — Алла подошла к двери и широко распахнула её. — Я вообще не бешусь. Я принимаю решения. И мое решение — развод. Я завтра же подаю заявление. Ты выбрал свою мамочку, Игорь. Чемоданы ее неси. Дорогу найдешь.
Марина Петровна, пунцовая и взлохмаченная, словно старая ворона, подхватила свои баулы. Она толкнула Аллу плечом в дверях, но женщина даже не пошевелилась, стоя, словно высеченная из камня. Игорь поплелся следом, шаркая тапками.
Входная дверь захлопнулась. Алла повернула ключ на два оборота и прислонилась лбом к холодному металлу. Тишина накрыла её, как тяжёлое ватное одеяло. Она медленно сползла по косяку вниз, на холодный пол, заляпанный грязными следами, и закрыла глаза. Её трясло. Но это была дрожь не горя, а чистейшего, животного освобождения. Она вытащила занозу. Пусть и с куском живого мяса.
— Значит, говорите, он даже зубы по утрам чистил строго по расписанию? И носки складывал по цветам?
Судья, грузная женщина с усталым лицом и пучком крашеных в рыжий цвет волос на затылке, оторвала взгляд от папки с делом. В зале мирового суда пахло хлоркой, дешёвым растворимым кофе и чьей-то безнадёгой. Алла сидела на жёсткой деревянной скамье, чувствуя, как ладони потеют на сцепленных в замок пальцах. Рядом с ней ёрзал юрист — сухонький очкарик Семён Аркадьевич, которого посоветовали на работе, специалист по быстрым, бескровным разводам.
Напротив, через проход, сидел Игорь. Один. Без мамочки, без адвоката, в том же свитере с катышками, в котором ушёл месяц назад. Осунувшийся, небритый, с красными прожилками в глазах. Он выглядел так, будто последние четыре недели спал в электричке, а питался дошираком из горла. Рядом с ним на скамье лежала только потрёпанная папка для бумаг, из которой торчал уголок свидетельства о браке. Жалкое зрелище.
Алла помнила их последнюю встречу в деталях, словно это было вчера. Собственная истерика, грязные следы на ламинате, клетчатые чемоданы, воняющие нафталином, и ледяное спокойствие, обрушившееся на неё, как ведро воды. В тот вечер она не плакала. Она методично, словно робот, собрала его вещи. Вытряхнула из шкафа его немногочисленные футболки, пахнущие потом и дешёвым кондиционером для белья, который покупала она, потому что он «не разбирался в этой бытовой химии». Сложила в коробку его старый «Макбук» с треснутым уголком, его зарядки, его дурацкую коллекцию пивных пробок, которую он зачем-то хранил на кухонной полке, вытеснив её специи. Всё это барахло, весь этот скарб приживальщика, который она терпела из любви, заняло ровно две коробки и один пакет.
Она выставила их за дверь в тот же вечер. Написала эсэмэску: «Вещи в коридоре на площадке. Заберёшь до утра — твоё счастье. Нет — вынесу на помойку к восьми ноль-ноль». Ключи от домофона попросила оставить в почтовом ящике. Он приехал ночью, как вор. Она слышала сквозь сон шорох и глухие удары картона о бетонный пол лестничной клетки. Слышала, как он тихо, по-щенячьи матерился, путаясь в ручках пакета. И слышала, как хлопнула дверь лифта, увозя его вниз, в неизвестность, в объятия его драгоценной мамочки. В тот момент Алла, лёжа под своим любимым серым пледом, улыбнулась в темноту. Это была улыбка хирурга, успешно закончившего сложную операцию. Больно, но гангрена удалена.
— Алла Викторовна, вы подтверждаете, что дальнейшая совместная жизнь невозможна и примирение исключено? — судья поправила очки, возвращая Аллу из воспоминаний в душную реальность зала суда.
— Подтверждаю. Абсолютно и безоговорочно, — голос Аллы не дрогнул. Она чувствовала на себе липкий, умоляющий взгляд Игоря, но смотрела только на судью. — Причина — распад семьи из-за вмешательства третьих лиц в нашу личную жизнь и невозможность установления границ.
— Ответчик, вам есть что возразить?
Игорь вскочил, нервно одёргивая свитер. Стул под ним жалобно скрипнул.
— Алла, ну прости меня! — голос его сорвался на фальцет, словно у подростка. — Ну дурак я, понимаешь? Мать… она же… Я не знал, что она так. Думал, уладится. Давай поговорим, а? Там, в коридоре? Ты даже трубку не берёшь! Я ж не чужой тебе, Алл! Год вместе, ну!
Судья поморщилась и постучала ручкой по столу.
— Игорь Витальевич, успокойтесь. Здесь вам не театр. Вопрос стоит конкретно: вы согласны на расторжение брака?
— Не согласен! — он почти выкрикнул это. — Я люблю её! Я квартиру снял, понял? Однушку на Выхино, убитую, правда, но свою! Мать туда не пускаю, клянусь! Вернись, Ал! Наладится всё! Будем жить как раньше!
В зале повисла тишина, нарушаемая лишь жужжанием старой лампы дневного света. Алла медленно, впервые за всё заседание, повернула голову и посмотрела в глаза мужу. Она увидела там страх. Животный, липкий страх одиночества. Но не раскаяние. Не понимание. Он боялся не потерять её, Аллу. Он боялся потерять уют, тишину, налаженный быт и ту женщину, которая решала все проблемы, пока он прятался за её спиной.
— Как раньше? — переспросила она, и в голосе её прорезалась та самая спокойная, язвительная наблюдательность, с которой она обычно разбирала отчёты по перевозкам. — Это как, Игорь? Ты лежишь на моём диване, твоя мать командует мной с кухни, а я бегаю с раскладушкой и ищу место, где приткнуться? Или «как раньше» — это когда ты год не платил за квартиру, потому что твоя зарплата уходила на тайный ремонт Светкиной спальни? Ах да, ты же не знал, что я видела выписку с твоего счета. Ты забыл её на столе, думая, что я тупая курица, которая не сложит два плюс два.
Игорь побледнел так, что стали видны веснушки на переносице, которых Алла раньше не замечала.
— Какая выписка? Алл, ты что? Я не…
— Не ври, — оборвала она его ледяным тоном. — Переводы по пятьдесят тысяч ежемесячно на счёт Светланы Витальевны Смирновой. Весь наш брак, ровно пятьдесят штук в месяц. Пока я покупала тебе трусы и носки на свои кровные, ты спонсировал «гнёздышко» своей сестрицы из нашего общего, как ты говорил, семейного бюджета. Ты не просто тюфяк, Игорь. Ты — вор.
Это был контрольный выстрел. Судья подняла брови, юрист Семён Аркадьевич отложил ручку и посмотрел на Игоря с профессиональным интересом, как энтомолог на редкого жука. Игорь застыл, хватая ртом воздух, словно рыба, выброшенная на берег. Он явно готовился к мольбам о прощении, к обещаниям исправиться, но он никак не ожидал, что его тайная бухгалтерия выплывет наружу. Что его тихая, покладистая жена, которая всегда улыбалась и подавала ему тапочки, на самом деле всё это время молча фиксировала его предательство.
— Судья, — Алла снова повернулась к столу, теряя интерес к бывшему мужу, — я настаиваю на расторжении брака без примирительного срока. Имущественных претензий не имею, так как нажитого в браке имущества нет. Квартира является моей добрачной собственностью, что подтверждено документами. Я просто хочу вычеркнуть этого человека из своей жизни. Навсегда.
Игорь рухнул обратно на стул. Из его пальцев выпала папка, бумаги рассыпались по грязному полу. Он не пытался их поднять. Он просто сидел, глядя в одну точку, и губы его беззвучно шевелились. Кажется, он прощался не с женой, а со своим отражением в зеркале. С тем образом «хорошего парня», который он культивировал годами.
— Суд, учитывая позицию сторон, разъяснения истца и отсутствие совместных несовершеннолетних детей, удаляется для принятия решения, — судья грузно поднялась и скрылась за обитой дерматином дверью.
В коридоре суда пахло ещё более безнадёжно. Алла стояла у окна, глядя на чахлый скверик перед зданием. Там под ледяным ноябрьским дождём мокли голые деревья и одинокая урна, переполненная окурками. Рядом топтался Игорь. От него пахло перегаром и какой-то кислятиной. Неужели запил? Или просто перестал стирать одежду? Впрочем, какая разница.
— Алл, — его голос звучал глухо, будто из бочки. — Это правда конец?
— Это было концом в тот момент, когда ты впустил Марину Петровну в мой дом с чемоданами и промолчал, когда она предложила мне спать на кухне, — Алла говорила, не оборачиваясь, рисуя пальцем на запотевшем стекле невидимые узоры. — Ты не мужчина, Игорь. Ты функция. Функция сына, функция спонсора сестры, функция удобного сожителя. А я искала партнёра. Мне жаль, что я потратила на тебя год, но лучше год, чем вся оставшаяся жизнь на раскладушке.
— А как же любовь? — в его голосе прозвучала такая искренняя, детская обида, что Алле на секунду стало смешно.
— Любовь — это когда твоя женщина на первом месте, — она наконец повернулась к нему. — Когда ты защищаешь её пространство, как своё собственное. Когда ты не тянешь из её кошелька на приданое сестре. Это было не любовь, Игорь. Это была аренда. Ты просто снимал меня, как квартиру. Пока мать не нашла вариант получше — с пропиской в моей спальне. Так вот, договор аренды расторгнут.
Из-за дверей снова вышла судья. Всего через пятнадцать минут. Рекордная скорость.
— Суд, ознакомившись с материалами дела, постановил: брак между Аллой Викторовной Завьяловой и Игорем Витальевичем Завьяловым расторгнуть. Решение вступит в законную силу через месяц. Всего хорошего, идите.
Алла взяла паспорт со штампом, сухо кивнула юристу и, не оглядываясь, пошла к выходу. Она чувствовала спиной взгляд Игоря, тяжелый и мутный, но даже не замедлила шаг. На улице, под моросящим дождём, она набрала полные лёгкие холодного, влажного воздуха. Он пах мокрым асфальтом, прелыми листьями и выхлопными газами. Запах свободы.
Казалось бы, вот он, хэппи-энд для независимой женщины. Тихая квартира, работа, вечера с книгой. Но жизнь, как обычно, имела своё, весьма извращённое чувство юмора.
Через две недели после суда, когда Алла только начала забывать звук шагов Игоря и мелодию звонков Марины Петровны, в её дверь снова позвонили. Поздно вечером, часов в одиннадцать. Алла как раз сидела в пижаме, с маской из голубой глины на лице, и смотрела старый французский фильм. Звонок был долгим, требовательным, каким-то истеричным. Он бил по нервам, заставляя сердце колотиться где-то в горле.
Алла подошла к двери, глянула в глазок и почувствовала, как маска на лице начинает трескаться от мгновенно сведённых скул. На площадке, залитой мертвенным светом лампы, стояла Светлана. Та самая, любимая доченька, «принцесса из банка», счастливая обладательница двушки на Ленинском и итальянской кухни. Вот только выглядела она не как принцесса. Без косметики, с грязными волосами, собранными в хвост на затылке, в каком-то нелепом пуховике поверх домашнего халата. Глаза красные, тушь размазана, на шее — уродливый синий кровоподтёк.
— Открой! — голос Светланы был хриплым, прокуренным. — Я знаю, что ты дома! Открой, это вопрос жизни и смерти!
Любопытство оказалось сильнее инстинкта самосохранения. Алла щёлкнула замком и приоткрыла дверь, не снимая цепочки. Сквозь щель она видела трясущиеся губы Светланы и её безумные, расширенные зрачки.
— Чего тебе? Игоря здесь нет. Мы развелись. Адрес его съёмной конуры я не знаю. И знать не хочу.
— Да плевать мне на Игоря! — Светлана судорожно вцепилась в косяк, словно боялась упасть. — Ты должна мне помочь! Ты — мой последний шанс! Он меня убьёт!
— Кто убьёт?
— Муж мой! Андрюшенька! Принц хренов! — истерический смешок сорвался с губ Светланы. — Всё, что я рассказывала маме — враньё! Нет у него ни бизнеса, ни денег! Он альфонс, чёртов псих и игрок! Он из меня всю душу вытряс, пока мы в свадебном путешествии были. А когда вернулись в мамину квартиру, начался сущий ад! Он избил меня сегодня, потому что я отказалась переписывать квартиру на него! Сказал, что если через неделю документы не будут готовы, он меня в бетон закатает!
Алла смотрела на эту зарёванную, трясущуюся женщину и чувствовала, как внутри поднимается горькая, удушливая волна иронии. Вот она, карма, дамы и господа. Пришла, даже не переобувшись в грязные ботинки. Мамаша выжила невестку из дома, чтобы устроить счастье доченьки. И доченька получила своё счастье по полной программе. С фингалом на шее и угрозой быть закатанной в бетон.
— И чем я могу помочь? — Алла сняла цепочку и впустила Светлану в прихожую. — Я не юрист по уголовным делам, не психолог и не телохранитель. Иди в полицию, снимай побои.
— Ты не понимаешь! — Светлана зашептала, бешено вращая глазами. — У него в полиции всё схвачено! Он бывший мент, понимаешь? Мне никто не поможет! Но ты… ты можешь забрать к себе маму!
От такого поворота Алла чуть не поперхнулась собственной слюной. Она даже закашлялась, привалившись к стене. В зеркале прихожей отразилось её лицо в потрескавшейся голубой маске и растрёпанные волосы. Видок был тот ещё.
— Подожди, — Алла подняла руку. — Какая мама? Ты вообще соображаешь, что говоришь? Я только месяц назад выгнала эту мегеру отсюда, разрушив собственный брак, а ты предлагаешь мне впустить её обратно? Ты с дуба рухнула?
— Но она сейчас живёт у Игоря в однушке на Выхино! — запричитала Светлана, сползая спиной по косяку на пол, прямо в лужу от её же мокрых сапог. — И это ад! Игорь запил, его уволили с работы, денег нет! Мама звонит мне по сто раз в день и ноет, что подыхает в нищете, что ты её убила, что квартира у неё украдена, а я неблагодарная дочь! Её тронулась рассудком на почве ненависти к тебе, Алла! Она сидит там, среди пустых бутылок, и составляет план мести! Она пишет какие-то жалобы в прокуратуру, в опеку, куда-то ещё, что ты мошенница и отобрала у её сына жильё. И при этом она кричит, что вернётся сюда! Что это ЕЁ квартира, потому что здесь жил ЕЁ сын! Понимаешь? Если она вернётся, Андрей найдёт её. А через неё — найдёт меня. И тогда всем конец.
Алла медленно опустилась на корточки, так что её глаза оказались на одном уровне с безумными глазами Светланы. В прихожей пахло мокрой шерстью, страхом и дешёвыми сигаретами. Ледяная волна спокойствия, как в тот вечер разрыва с Игорем, снова накрыла её. Пазл сложился. Картина мира семьи Завьяловых стала предельно ясной. Мать — нарциссический диктатор. Сын — безвольная жертва и спонсор. Дочь — жертва, которая хотела урвать кусок, но вляпалась в дерьмо. И все они, как голодные пираньи, искали, кого бы сожрать. И её, Аллу, они выбрали своим обедом.
— Света, — голос Аллы был тих, но в нём звенел металл, — послушай меня очень внимательно. Твоя мать сюда не вернётся. Никогда. Ты сейчас встанешь, пойдёшь в ближайший травмпункт, зафиксируешь побои. Потом напишешь заявление. Если у твоего «принца» всё схвачено — обратись к журналистам. У меня есть знакомая, которая обожает такие истории про оборотней в погонах. Устроим им сладкую жизнь. Но ко мне в квартиру ты больше не придёшь. И мать свою на порог не пущу. Хватит. Я для вас не спасательный круг, не жилетка и уж точно не дурная невестка, на чьём горбу можно въехать в рай. Хватит.
С этими словами Алла резко выпрямилась, распахнула дверь, схватила Светлану за шкирку её мокрого пуховика и буквально выволокла обратно на лестничную клетку. Та не сопротивлялась, только смотрела стеклянными, непонимающими глазами.
— А как же мама? — прошептала она. — Как же Игорь? Мы же пропадём…
— Это ваша зона ответственности, — отрезала Алла. — Не моя.
Она захлопнула дверь и накинула засов. Сердце бешено колотилось, но на душе было пусто и звонко. Она подошла к окну в комнате. Дождь за стеклом превратился в мокрый снег. Крупные, белые мухи бились в стекло и тут же таяли, стекая вниз мутными дорожками.
Прошло три дня. Алла наняла охранную фирму, установила камеру на дверь, напечатала заявление в полицию на всякий случай, приложив скрины угроз, которые ей сыпались в мессенджеры от Марины Петровны и Светланы. Она была готова к обороне. Но судьба решила иначе.
В пятницу вечером она сидела с бокалом сухого красного на своём сером диване и смотрела на огоньки города за окном. Квартира была стерильно чистой. Она выбросила дурацкие пивные пробки, забытые Игорем на кухне в последний момент, и купила на их место деревянную доску для сыров. Запах чужого мужчины выветрился окончательно. Пахло теперь только её духами, корицей от недавно испечённого пирога и лёгким ароматом книжной пыли. Она наконец-то была по-настоящему дома.
В дверь позвонили. Не настойчиво, а робко, коротко. Один раз. Алла напряглась, поставила бокал и на цыпочках подошла к двери. В камере было видно только плечо в чёрной куртке и часть мужского силуэта. Не Светлана и не Марина Петровна.
— Кто? — резко спросила она, не открывая.
— Алла Викторовна? Здравствуйте, — голос был незнакомый, вежливый, с лёгкой хрипотцой. — Меня зовут Олег. Я ваш сосед снизу. Из тридцать пятой. Извините за беспокойство, можно вас на минуту?
Алла помнила своих соседей наперечёт. Снизу жила пожилая пара, тихие, незаметные. Никакого Олега там не было. Она накинула цепочку и приоткрыла дверь на пару сантиметров, готовая в любой момент захлопнуть её перед носом незваного гостя.
На пороге стоял мужчина лет сорока, в дорогой, но неброской чёрной куртке, с короткой стрижкой и усталым, но интеллигентным лицом. В руках он держал папку из натуральной кожи, а на шее у него висел бейдж, который он сразу же поднёс к щели, чтобы Алла могла прочитать.
— Я частный детектив, — спокойно сказал он, глядя ей прямо в глаза. — Меня наняла ваша бывшая свекровь, Марина Петровна Завьялова. У меня к вам разговор, который, поверьте, вас сильно удивит. И, возможно, даже обрадует. Можно войти?