Я стояла в дверях просторного, залитого искусственным светом кабинета, чувствуя, как влажный от мокрого снега воротник пальто неприятно холодит шею. В левой руке до боли сжимала телефон с пятнадцатью исходящими вызовами. Воздух здесь был тяжелым, пропитанным запахом дорогого кофе и сладковатыми, удушливыми духами, которые я замечала на его рубашках последний месяц, но упорно списывала на запахи бизнес-центра и тесных лифтов.
— Почему ты не отвечаешь на звонки? — спросила я громко, может быть, даже слишком резко для этой идеальной корпоративной тишины.
Он даже не обернулся. Мой муж, человек, с которым мы четырнадцать лет делили общий бюджет, планировали отпуска и лечили детские отиты, продолжал стоять у панорамного окна. Его широкие ладони по-хозяйски, с пугающей интимной уверенностью покоились на талии Алины, его новой секретарши. Девушка уткнулась лицом в его плечо, её руки по-свойски обвивали его шею.
— Вадим, — мой голос дрогнул, предательски сорвавшись на хрип.
Только тогда он медленно разжал руки. Алина отпрянула первой. Она не вскрикнула, не закрыла лицо ладонями в театральном ужасе. Лишь суетливо одернула подол узкой юбки и скользнула взглядом по моим растрепанным волосам, по старому пуховику, который я накинула в спешке. В её глазах мелькнул не стыд, а скорее досада от того, что её прервали.
Вадим повернулся. Его лицо, обычно напряженное от бесконечных рабочих задач, сейчас выражало лишь крайнюю степень раздражения. Ни капли вины. Ни малейшего испуга.
— Ты что здесь делаешь? — процедил он, делая шаг ко мне и инстинктивно закрывая Алину собой. — Я же просил никогда не приезжать в офис без предупреждения.
Я смотрела на него и не могла связать в голове две реальности. Всего два часа назад мне позвонили из школы. Наш десятилетний сын Макс упал на физкультуре, сильно ударившись головой о скамейку. Я, бросив квартальные отчеты на рабочем столе, помчалась в травмпункт, параллельно обрывая телефон мужа. У меня невыносимо тряслись руки, когда дежурный хирург светил фонариком в расширенные зрачки сына, проверяя реакцию. Я звонила Вадиму из душного, пропахшего хлоркой коридора больницы, из такси, пока везла бледного, напуганного Макса домой. Аппарат абонента был выключен или находился вне зоны действия сети.
Оказывается, эта зона находилась прямо здесь, между стеллажами с документами и кофемашиной.
— Макс в больнице был. Упал, — слова давались тяжело. — Я звонила тебе. Мне нужна была помощь. Я очень испугалась.
Вадим на секунду замер. Тень человеческого беспокойства скользнула по его лицу, но тут же скрылась за привычной маской недовольного, занятого человека.
— С ним всё нормально? — сухо бросил он, поправляя съехавший галстук.
— Сотрясения нет. Ушиб. Он сейчас дома.
— Ну вот видишь. Ты прекрасно справилась. Зачем устраивать драму и врываться сюда? — он подошел ближе, понизив голос до угрожающего, шипящего шепота. — Иди домой. Поговорим вечером. Не позорь меня перед сотрудниками.
Не позорь меня. Эта фраза ударила под дых сильнее, чем сам факт увиденной измены. Я перевела взгляд на Алину. Она уже сидела за своим рабочим столом в приемной, которая просматривалась через приоткрытую дверь кабинета, и делала вид, что увлеченно перебирает какие-то папки. У неё был безупречный свежий маникюр, идеально уложенные волосы и та легкость, которую не купишь ни за какие деньги. А я стояла посреди чужого праздника жизни, с потекшей от талого снега тушью, с ключами от квартиры в руках, на брелоке которых болтался облезлый пластиковый динозавр, подаренный сыном на Восьмое марта.
Я вдруг кристально ясно увидела всю свою жизнь со стороны. Бесконечные мелкие уступки. Жесткая экономия на себе, чтобы быстрее закрыть автокредит за его статусную машину. Тихие выходные на цыпочках, потому что отец семейства устал на работе, ему категорически нужна тишина. Горячие ужины, которые я безропотно подогревала в час ночи, дожидаясь его после так называемых важных переговоров с партнерами. И этот выцветший пуховик. Я ведь хотела купить себе нормальное зимнее пальто еще в прошлом сезоне, но Вадим убедил меня, что нам гораздо нужнее обновить фасад на даче его матери.
— Мы не поговорим вечером, — мой голос вдруг обрел странную, абсолютно ледяную твердость. Руки перестали трястись. В груди образовалась звенящая пустота, вытеснив и страх, и многолетнюю привычку подчиняться.
— Перестань истерить, — Вадим раздраженно потер переносицу, глядя на меня сверху вниз, как на неразумного подростка. — Езжай домой. Я закончу дела и приеду. Мы всё обсудим как взрослые люди.
— Мне не о чем с тобой разговаривать. Ключи от квартиры оставишь в почтовом ящике. Свои вещи можешь забрать завтра в обед, когда меня не будет дома.
Я развернулась и твердым шагом пошла к лифтам. Спиной я физически чувствовала его тяжелый, неверящий взгляд.
— Если ты сейчас выйдешь в эту дверь, назад дороги не будет! — прилетел мне в спину его срывающийся, злой окрик.
Он всегда использовал этот дешевый прием в любых наших ссорах. Прямая манипуляция страхом. Он был искренне уверен, что тридцативосьмилетняя женщина с ребенком, со средней зарплатой рядового бухгалтера, никуда не денется от успешного владельца строительной фирмы. Что я поплачу в подушку, проглочу обиду из-за страха остаться одной и снова стану удобной, понятной домашней прислугой.
Я не остановилась и не замедлила шаг. Створки лифта бесшумно закрылись, отсекая от меня его голос, запах его дорогого парфюма и целую эпоху моей жизни.
Выйдя на улицу, я жадно вдохнула морозный декабрьский воздух. Снег быстро превращался в грязную серую кашу под колесами проезжающих машин. Я села в свой старенький седан, вставила ключ в замок зажигания, но тронуться с места не смогла. Тело сковала крупная, неконтролируемая дрожь. Я вцепилась в холодный руль, стараясь дышать ровно и глубоко. Не сейчас. Только не здесь, под огромными окнами его пафосного стеклянного офиса.
Дорога до нашего спального района заняла сорок минут. Пробки, слепящие красные огни светофоров, монотонный голос навигатора — всё это казалось сюрреалистичным фоном для одной-единственной мысли, которая глухо пульсировала в висках: как я могла позволить так с собой обращаться годами?
Я вспомнила, как последние полгода Вадим стал регулярно запираться в ванной с телефоном. Как внезапно изменились его пароли на всех домашних устройствах. Как он начал раздражаться по любому, даже самому ничтожному бытовому поводу: суп недосолен, полотенце в ванной повешено криво, Макс слишком громко смотрит мультфильмы в гостиной. Я, как классическая удобная жертва, искала причину исключительно в себе. Записывалась на пилатес, покупала новое белье, старалась быть еще более понимающей, не задавать лишних вопросов. Пыталась склеить то, что давно сгнило изнутри. А причина его вечного недовольства просто носила узкую юбку-карандаш и пахла ванилью с бергамотом.
Припарковавшись во дворе, я заглушила мотор и еще минут десять сидела в быстро холодеющем салоне. Нужно было собрать лицо. Там, на пятом этаже панельной многоэтажки, меня ждал Макс. Мой сын, ради которого я теперь не имела никакого права раскисать. Я достала из бардачка сухие салфетки, тщательно вытерла лицо от размазанной косметики, поправила волосы в зеркале заднего вида, глубоко вдохнула и толкнула дверцу машины.
Квартира встретила меня плотной, успокаивающей тишиной. Макс крепко спал в своей комнате, раскинув руки поверх смятого пледа. На его лбу отчетливо виднелась неровная ссадина, густо замазанная зеленкой дежурным врачом. Я поправила одеяло, невесомо поцеловала сына в теплую макушку и тихо прикрыла за собой дверь.
Вышла на темную кухню, даже не включая верхний свет. Механические, заученные действия помогали не сорваться в глухую истерику. Я налила фильтрованной воды в чайник, щелкнула кнопкой. Затем придвинула табуретку и достала с самой верхней полки шкафа-купе старую обувную коробку, в которой мы хранили все важные семейные документы.
Медленно выложила на стол наши загранпаспорта, медицинские полисы, свидетельство о рождении Макса. Нашла свидетельство о браке — красивую глянцевую бумажку, потерявшую сегодня любую юридическую и моральную ценность. Достала плотный договор на ипотеку, которую мы общими усилиями выплатили всего год назад и оформили в равных долях. Вадим, конечно, вложил в нее больше денег, но я вложила в эти стены всё свое здоровье и нервную систему, работая без выходных и больничных.
Телефон в глубоком кармане пуховика коротко, требовательно завибрировал. Я достала его из кармана. На светящемся экране высветилось длинное сообщение от свекрови. Нина Павловна никогда не писала мне просто так, предпочитая звонить вечерами и долго, назидательно рассказывать, как именно я должна воспитывать её внука и чем кормить её гениального сына.
Я провела ледяным пальцем по экрану, открывая текст:
— Оля, Вадик только что звонил. Сказал, ты устроила совершенно безобразную сцену у него на работе из-за какой-то бытовой ерунды. Я сейчас приеду к вам, будем серьезно разговаривать. Не смей ломать семью и позорить моего сына из-за своих женских истерик.
Чайник на столешнице громко щелкнул, оповещая о закипании воды. Я немигающим взглядом смотрела на яркий экран телефона, физически чувствуя, как остатки моей прежней, мягкой и покладистой натуры окончательно выгорают дотла, оставляя после себя лишь холодную, расчетливую ясность.
Я не стала отвечать на сообщение. Экран телефона медленно погас, погрузив кухню в привычный полумрак, разбавляемый лишь желтоватым светом уличного фонаря за окном. Чайник давно отключился, вода в нем перестала бурлить. Я машинально достала из шкафчика кружку, бросила туда пакетик ромашкового чая и залила кипятком.
То, что Вадим позвонил матери, было настолько предсказуемо, что вызывало даже не злость, а какое-то брезгливое недоумение. Взрослый, успешный мужчина, руководитель десятков подчиненных, столкнувшись с первым настоящим кризисом, который нельзя было решить деньгами или криком, трусливо спрятался за мамину юбку. Он всегда так делал. Когда мы только поженились и он влез в долги из-за прогоревшего бизнеса, именно Нина Павловна приезжала к нам с конвертами наличности и презрительно поджатыми губами. Когда он разбил свою первую машину, будучи немного нетрезвым, она подключала свои связи, чтобы замять дело.
Я пододвинула к себе стопку документов. Договор долевого участия, чеки на строительные материалы, расписки рабочих, которые делали здесь ремонт три года назад. Я тогда моталась по строительным рынкам, выбирая плитку и ламинат по акции, потому что Вадим сказал, что бюджет ограничен и мы должны затянуть пояса. Затянула пояс я. А он, как выяснилось сегодня, просто перераспределял средства на другие, более приятные инвестиции.
Резкий, требовательный скрежет ключа в замочной скважине заставил меня вздрогнуть. Нина Павловна никогда не пользовалась звонком. Свой комплект ключей она вытребовала еще на этапе ремонта — на всякий пожарный случай. И этот случай, судя по всему, настал.
Я не пошла в коридор. Осталась сидеть за столом, обхватив горячую кружку озябшими пальцами.
Хлопнула тяжелая входная дверь. В прихожей загорелся свет, послышалось недовольное пыхтение и шуршание снимаемого дорогого пальто.
— Оля! — голос свекрови, громкий, поставленный голос бывшего завуча, разрезал тишину квартиры. — Ты где спряталась? Почему в доме темнота, как в склепе?
Она возникла на пороге кухни, недовольно щурясь. Идеальная укладка, строгий костюм, на шее — нитка жемчуга, которую Вадим подарил ей на прошлый юбилей, убедив меня, что на путевку в Турцию для нас троих в этом году денег не хватит.
— Здравствуйте, Нина Павловна, — ровно произнесла я, не предлагая ей сесть. — Макс спит. У него сегодня был тяжелый день. Упал в школе, мы ездили в травмпункт.
Свекровь на секунду замерла, её глаза тревожно блеснули, но она тут же взяла себя в руки, сменив фокус.
— Вот видишь! Ребенок травмировался, а мать вместо того, чтобы сидеть около него, бегает по офисам и устраивает мужу истерики на пустом месте! — она тяжело опустилась на стул напротив меня, брезгливо отодвинув в сторону стопку наших паспортов. — Вадик мне всё рассказал. Оля, тебе почти сорок лет. Пора бы уже набраться женской мудрости, а не вести себя как ревнивая ПТУшница.
— Он всё рассказал? — я чуть наклонила голову. — И что именно он рассказал? Что я застала его на работе с секретаршей, пока пыталась дозвониться из больницы?
— Не преувеличивай, — Нина Павловна отмахнулась. — Вадик видный мужчина. У него стрессовая работа, огромная ответственность. Ну, пофлиртовал с дурочкой, снял напряжение. Мужики по природе своей полигамны. Умная жена никогда не полезет мужу под кожу и уж тем более не станет выносить сор из избы. Мой покойный муж тоже не святым был, но я семью сохранила! Ради сына, ради статуса. А ты что удумала? Развод?
Её тон был настолько уверенным, пропитанным снисхождением, что еще вчера я бы стушевалась. Начала бы оправдываться, плакать, пытаться донести до неё свою боль. Но сейчас внутри меня была только ледяная пустошь.
— Ваш муж — это ваш выбор, Нина Павловна. А Вадим — это моя ошибка. Которую я планирую исправить в самое ближайшее время.
Свекровь резко подалась вперед. Её лицо вытянулось и покраснело.
— Ошибка? Да ты молиться на него должна! Кто ты была до него? Девчонка из пригорода! Он тебя в люди вывел, в эту квартиру привел. Ты живешь на всем готовом. Имей в виду, если ты сейчас начнешь дурить и подашь на развод, Вадик оставит тебя с голой задницей. Пойдешь обратно в свою хрущевку вместе со своими амбициями!
Я не спеша отодвинула от неё стопку бумаг и аккуратно вытащила кредитный договор, положив его прямо перед ней, под свет кухонной вытяжки.
— Вы, кажется, забыли, Нина Павловна. Эту квартиру мы покупали в браке. Первоначальный взнос — это деньги от продажи маминой дачи. А ипотеку мы платили вместе. Моя зарплата почти целиком уходила на платежи, пока Вадим строил свой бизнес и вкладывал прибыль в оборот. Половина этой квартиры — моя по закону. И Макс прописан здесь же.
Свекровь презрительно фыркнула, но в документы заглядывать не стала. Она прекрасно знала, что я права.
— Закон? Ты смеешь мне угрожать законом? — она перешла на шипение. — Да у Вадика такие юристы, что они от тебя мокрого места не оставят! Он докажет, что ты плохая мать. Ты же работаешь с утра до ночи за свои копейки, ребенок вечно брошен!
— Мой ребенок сегодня был не брошен. Я примчалась к нему по первому звонку. А вот где был его отец, мы обе прекрасно знаем.
Я встала из-за стола, взяла свою кружку и вылила остывший чай в раковину.
— Разговор окончен, Нина Павловна. Вам пора уходить.
— Я никуда не уйду! — она упрямо скрестила руки на груди. — Я дождусь сына в его доме. А ты лучше иди умойся, на тебя смотреть страшно.
— Вадим не приедет, — я повернулась к ней, опираясь поясницей о столешницу. — Он сейчас боится со мной встречаться. Он ждет, что вы продавите меня, заставите почувствовать себя виноватой неблагодарной дурой. И когда я, по его плану, поплачу и смирюсь, он вернется с букетом цветов и снисходительным видом. Так вот, передайте ему, что план провалился.
Я вышла из кухни, оставив её сидеть в возмущенном оцепенении, и направилась в нашу спальню. Включила яркий верхний свет. Вытащила из шкафа самую большую спортивную сумку Вадима, ту самую, с которой он ездил в свои бесконечные командировки.
Открыла дверцы гардеробной и начала скидывать в сумку его вещи. Дорогие итальянские сорочки, идеально выглаженные моими руками. Галстуки, запонки, кашемировые свитеры. Я не складывала их аккуратно, а просто бросала внутрь, утрамбовывая кулаками. Запах его парфюма, впитавшийся в ткань, вызывал легкую тошноту.
В дверях спальни возникла Нина Павловна. Увидев, что я делаю, она схватилась за сердце, её лицо исказила гримаса неподдельного шока.
— Ты что творишь, ненормальная?! Ты как с вещами обращаешься? Это же шелк!
— Это мусор, — спокойно ответила я, застегивая тугую молнию на сумке и принимаясь за вторую, поменьше — для обуви и несессера. — И этот мусор завтра утром должен покинуть мою квартиру.
— Твою?! — свекровь сорвалась на крик, забыв о спящем Максе. — Да ты никто здесь! Я сейчас Вадику позвоню!
— Звоните, — я бросила в спортивную сумку пару его любимых лоферов. — Пусть приезжает. Как раз заберет свои вещи сам, мне не придется выставлять их на лестничную клетку.
Нина Павловна трясущимися руками достала телефон, долго целилась ногтем в экран, пытаясь разблокировать. Я молча наблюдала, как она подносит смартфон к уху, как меняется её лицо, становясь всё более растерянным.
— Аппарат абонента выключен или находится вне зоны действия сети, — безжизненным голосом процитировала я автоответчик, закинув ремень сумки на плечо и направляясь в коридор.
Свекровь медленно опустила телефон. Вся её спесь куда-то улетучилась, оставив только усталость стареющей женщины, которая вдруг поняла, что привычные рычаги давления сломались.
— Ты пожалеешь об этом, Оля, — глухо сказала она, направляясь к входной двери и забирая свое пальто с вешалки. — Он тебе этого не простит.
— Мне не нужно его прощение, — я поставила сумки у порога. — Ключи оставьте на тумбочке, пожалуйста.
Она бросила на меня тяжелый, полный ненависти взгляд, но спорить не стала. Металлическая связка со звоном упала на деревянную поверхность. Дверь захлопнулась, оставив меня в полной тишине.
Ночь прошла в полудреме. Я так и не смогла заставить себя лечь в нашу двуспальную кровать. Свернулась калачиком на узком диване в гостиной, укрывшись клетчатым пледом. Под утро невыносимо затекла шея, а во рту стоял противный металлический привкус от выпитого натощак растворимого кофе. За окном медленно серело, контуры панельных многоэтажек проступали сквозь утреннюю мглу. Начинался обычный будний день, в котором мне предстояло заново учиться жить.
Я лежала с открытыми глазами и слушала, как по трубам глухо шумит вода — соседи сверху уже проснулись и собирались на работу. Моя привычная реальность рухнула, а мир даже не пошатнулся.
В семь утра скрипнула дверь детской. На пороге появился Макс. Он смешно прихрамывал на забинтованную ногу, потирая заспанные глаза кулаком. Вчерашний тугой бинт на лодыжке казался неестественно белым в полумраке коридора.
— Доброе утро, мам. А где папа? Машина во дворе не стоит, я в окно смотрел.
Я присела перед ним на корточки, поправляя съехавшую на плечо лямку пижамы. Внутри всё сжалось в тугой, болезненный ком.
— Папа уехал по делам. Он пока поживет не с нами. У него срочный проект по работе. Давай-ка умываться, я сварю тебе кашу.
Макс нахмурился, явно уловив фальшь. Дети всегда считывают интонации точнее любых полиграфов. Но он просто кивнул, серьезно и как-то совсем по-взрослому, и пошлепал в ванную, шоркая здоровой ногой по ламинату.
Вадим объявился около полудня. Макс уже сидел в своей комнате за планшетом, а я с остервенением оттирала кухонную вытяжку жесткой губкой. Мне физически было необходимо занять руки, стереть до скрипа хоть какую-то грязь в этом доме.
В замке повернулся ключ. Я стянула желтые резиновые перчатки, бросила их в раковину и медленно вышла в коридор.
Он стоял на пороге, не решаясь переступить через грязезащитный коврик. Никакого привычного лоска, никакой вальяжной уверенности хозяина жизни. Под глазами залегли глубокие темные тени, воротник дорогой сорочки помят, кашемировое пальто наброшено на одно плечо. От него несло перегаром. Видимо, ночь он провел не в объятиях своей юной пассии и даже не на гостевом диване у Нины Павловны, а где-то в салоне своего внедорожника.
— Оль, — начал он хрипло. — Давай без концертов. Я устал как собака. Голова раскалывается.
Его взгляд медленно опустился на две объемные спортивные сумки, стоявшие у зеркала. Кадык Вадима нервно дернулся.
— Это что? Ты серьезно сейчас?
— Вполне, — я подошла ближе, чувствуя, как пульс тяжело бьется в виске. — Твои вещи собраны. Ключи оставь на тумбочке.
— Ты с ума сошла? — он попытался сделать шаг вперед, но я не сдвинулась с места, перегородив проход вглубь квартиры. — Куда я, по-твоему, пойду? Оля, прекращай эту дешевую драму. Да, я виноват. Да, сорвался. У меня на работе чистый ад, поставщики кидают с материалами, налоговая лютует. Мне нужно было хоть как-то сбросить напряжение!
— И ты решил сбросить напряжение прямо на работе с девочкой, которая годится тебе в дочери? — я не повышала голос, констатируя факт.
Вадим поморщился, словно от зубной боли.
— Это ничего не значило! Просто животная физиология, глупость. Я люблю тебя и Макса. Ты не можешь вот так просто взять и перечеркнуть больше десяти лет брака из-за одной оплошности! Мама звонила утром, сказала, ты там вообще с катушек слетела, какие-то чеки ей в лицо тыкала.
— Хорошо, что Нина Павловна держит тебя в курсе, — я скрестила руки на груди, чувствуя холод собственной кожи. — Потому что завтра утром мой адвокат свяжется с тобой по поводу раздела имущества и алиментов. Ипотеку я выплачивала сама, все переводы с моей зарплатной карты на счет банка зафиксированы. Расписки от строителей тоже у меня. А твои инвестиции в новые проекты, которые ты благоразумно оформлял на мать, пока мы сидели на макаронах, мы тоже поднимем через суд.
Вадим резко побледнел. Его лицо из растерянно-похмельного мгновенно стало злым, черты заострились, проступила та самая жестокость, которую он так тщательно прятал за улыбкой обаятельного мерзавца.
— Ах вот как? Адвокат? — он нехорошо усмехнулся, скривив пересохшие губы. — Ты думаешь, ты самая умная, да? Да я тебя по судам затаскаю. Ты останешься в одних трусах, поняла меня? Я найму лучших юристов в городе. Они докажут, что ты истеричка, которая пропадает на своей никчемной работе, пока ребенок ломает ноги из-за недосмотра!
— Попробуй, — я смотрела прямо в его покрасневшие от недосыпа глаза. — Только не забудь, что у меня сохранены скриншоты твоих переписок, где ты обсуждаешь с подрядчиками серые схемы обнала. Те самые папки, которые ты имел неосторожность оставить открытыми на домашнем ноутбуке в прошлые выходные. Думаю, отделу по борьбе с экономическими преступлениями это будет гораздо интереснее, чем суду — мои гипотетические истерики.
Вадим смотрел на меня так, словно видел впервые в жизни. В его взгляде больше не было ни снисхождения, ни злости. Там появился неподдельный животный страх — тот самый страх потерять комфорт, репутацию и деньги, который всегда был в нем сильнее любви к семье.
Он молча наклонился и грубо подхватил сумки за ручки. Одна из них была набита слишком туго, молния не выдержала натяжения и разошлась с противным треском. На кафельный пол вывалился серый кашемировый носок и край белой рубашки. Вадим грязно выругался сквозь зубы, пнул носок в угол, даже не попытавшись его поднять, и, тяжело дыша, шагнул на лестничную клетку.
— Ключи, Вадим, — ледяным тоном напомнила я ему в спину.
Он замер на секунду. Затем сунул руку во внутренний карман пальто, достал связку с брелоком в виде маленькой серебряной машинки и с размаху швырнул ее на деревянную обувницу. Металл со звоном ударился о поверхность, оставив глубокую царапину на шпоне.
Я закрыла дверь. Спокойно. Дышать ровно. Вдох. Выдох.
Я прислонилась затылком к прохладной металлической обивке двери и медленно сползла вниз. Внутри всё колотилось.
Из комнаты послышался глухой стук — Макс выбрался в коридор.
— Мам? — позвал он, испуганно заглядывая за угол. — А кто приходил? Я слышал, кто-то кричал.
Я быстро вытерла тыльной стороной ладони единственную предательскую слезу, скатившуюся по щеке, и поднялась с пола, на ходу одергивая домашнюю футболку.
— Это приходили из управляющей компании, милый. Ошиблись этажом.
— А почему ты на полу сидишь?
— Устала немного. Уборка вымотала. Ты голодный?
— Ага.
— Пойдем, — я мягко обняла сына за плечи, стараясь не задеть больную ногу. — Я обещала тебе кашу. А потом мы найдем в интернете рецепт тех самых шоколадных маффинов, которые ты просил на прошлой неделе. Нам больше не нужно экономить на продуктах, чтобы папа мог вкладываться в свои дела.
Макс просиял и похромал в сторону кухни, смешно подволакивая забинтованную ногу.
Я пошла следом за ним. Впереди предстояла куча бумажной волокиты, изматывающие встречи с юристами, неприятные звонки от общих знакомых и грязная дележка квадратных метров. Но прямо сейчас мне нужно было просто достать муку из верхнего шкафчика и включить духовку на 180°C.
Спасибо за подписку на мой канал и лайк.