Двое суток мы провели в пути. Пересадки, ожидания, новые поезда. Вагоны тесные, душные, набитые людьми до отказа. Наконец добрались до Курска. Нас разместили в небольшой комнате для военных. Люди стояли, сидели, дремали в самых неудобных позах — места не было, чтобы устроиться поудобнее.
Вокзал и привокзальная площадь забиты людьми — военными в выцветших гимнастёрках, беженцами с узлами и чемоданами, женщинами с детьми. Все куда-то шли, спешили, суетились. Такая же картина, как и в других городах: война гнала людей с родных мест, собирала их у вокзалов, бросала в поезда, уходящие на восток.
Я остановился, вдохнул горячий июльский воздух. Где-то там, далеко, был Фёдор. Где-то сражались те, что первыми приняли бой. И где-то впереди ждала нас всех — победа. Мы не знали, сколько ещё будет потерь, сколько дорог и боёв. Но знали главное: мы должны выстоять. Ради тех, кто уже не вернётся, ради тех, кто ждёт дома, ради будущего, которое мы обязаны отстоять.
Из Курска наш литер двигался дальше — в сторону запада. Вагоны покачивались, солдаты дремали, кто-то тихо напевал песню, кто-то привычно курил. В воздухе висело напряжение: мы знали, что фронт приближается, а значит, и опасность растёт. В городе Рыльск мы непосредственно встретили войну.
Мы остановились на станции и внезапно раздался пронзительный вой сирены.
— Воздушная тревога! — закричал кто-то.
Над горизонтом показались тёмные точки. Они быстро росли, превращаясь в силуэты немецких истребителей. Самолёты шли на бреющем полёте — низко, почти над самой землёй.
— В укрытие! — крикнул Соловьёв Александр, наш старший группы.
Мы бросились к ближайшей лесопосадке, где были вырыты неглубокие траншеи. Падали в грязь, прижимались к земле, слыша, как над головой свистят пули, как грохочут очереди по вагонам. Эшелон и вокзал были хорошей мишенью для фашистов. Стрельба длилась недолго — несколько заходов, очереди, взрывы. Потом моторы взревели громче, и самолёты ушли обратно на запад, оставив после себя дым и запах гари.
Мы осторожно поднялись. В нашей группе, к счастью, никто не пострадал. Но рядом, у товарных вагонов, суетились медики. Раненых выносили на носилках, укладывали на землю, оказывали первую помощь, увозили в глубь города. Среди гражданских было несколько убитых — их тела аккуратно накрывали плащ-палатками.
По сигналу горниста военного эшелона старший группы, Соловьёв Александр Гаврилович, собрал нас, проверил наличие личного состава, строем повёл к одному из вагонов. Затем быстрым шагом направился к начальнику эшелона — капитану-артиллеристу. Они переговорили недолго, жестикулируя, о чём-то споря. Капитан хмурился, но, видимо, доводы Александра Гавриловича показались ему убедительными. Он махнул рукой:
— Размещайтесь в последнем вагоне, там есть место.
Мы перебрались. В вагоне уже сидели солдаты другой части — усталые, в запылённых гимнастёрках. Они молча подвинулись, освобождая нам места. Один из солдат, сержант, протянул мне флягу с водой, другой предложил кусок хлеба. Война сближала людей быстрее, чем мирная жизнь. Через два часа эшелон остановился. Мы вышли на станции Конотоп, что западнее Рыльска. Вокруг — поля, перелески, тишина, нарушаемая лишь криками птиц. Все понимали: это затишье обманчиво. Соловьёв собрал группу, раздал указания:
— Сейчас отдых, проверить снаряжение. Завтра — марш-бросок. Направление — бывшее имение князя Барятинского. Дистанция — 15–18 км. Надо будет идти быстро, но осторожно. Разведка уже прошла, но противник может быть рядом.
Солдаты закивали, начали подтягивать ремни, проверять винтовки. Отдых короткий, а впереди может быть бой.
Бывшее имение князя Барятинского в советское время стало Домом отдыха имени Калинина для партийного актива. Но за два года до войны его переоборудовали под политическое училище военной подготовки и переподготовки секретарей райкомов, партийных работников обкомов из Курской, Тамбовской и соседних областей.
На станции Конотоп заночевали. Ужин организовали за счёт местных жителей: наши солдатские запасы давно опустели, а в животе урчало от голода. Хозяева, несмотря на собственные трудности, поделились хлебом, картошкой, квашеной капустой. Мы ели молча, благодарно кивая, чувствуя, как тепло домашнего очага на мгновение отогревает душу. После ужина собрались в избе — разместились на лавках, кому не хватило места легли прямо на полу у печи. Обсуждали пережитое: первый обстрел, первые потери, первые часы под огнём. Всё это теперь казалось прологом к чему-то страшному, неизбежному. Николай Иванович Приходько, седовласый, с усталыми, но живыми глазами, задумчиво рассуждал вслух:
— Будем считать, что это было наше боевое крещение, полученное в Рыльске. Да, пока не в открытом бою, но война уже коснулась нас. Скоро придётся встретиться с фашистами лицом к лицу в штыковых атаках. И к этому надо быть готовыми. Морально и физически.
Его слова повисли в воздухе, заставляя каждого задуматься.
— Нас немного подучат здесь, в Марьине, — продолжил Николай Иванович, — а потом — на фронт. Враг близко. В Глушицком и Дмитриевском районах идут бои, наши пока отступают.
В избе стало тихо. Каждый мысленно представлял завтрашний день, следующий бой, встречу с врагом.
— Давайте поспим, — продолжил он. — Михаил Кутузов всегда говорил, что перед большим боем надо хорошо поспать.
Все согласились. Устроились. За окном шумел ветер, где-то лаяла собака, а внутри, под треск лучины, люди пытались уснуть. Завтра начнётся новый этап — учёба перед фронтом. А за ним — бой. Но сейчас главное было — отдохнуть. Собраться с силами. Иван Степанович Качко добавил сквозь дремоту:
— Отсюда, с Курской земли, мало кто из нас вернётся в тихий, безмятежный степной Перелюб… Может, кому-то и выпадет счастье выжить. Только вряд ли…
Его слова повисли в воздухе, как тяжёлый туман. Вдруг резко поднялся Мартышев Фёдор, партийный работник из Ново-Покровской (Кучумбетовской) МТС. Лицо его покраснело от возмущения, голос зазвучал твёрдо:
— Что ты, товарищ Качко, заупокойную напеваешь? Не надо настраивать людей на поражение! Ты, наверное, просто трусоватый интеллигент. Больше мужества, друзья! Мы не для того сюда пришли, чтобы сдаваться. Мы здесь, чтобы победить!
В избе стало тихо. Мы все погрузились в тяжёлый сон той ночью, первого августа 1941 года... Ранним утром 2 августа серое небо оказалось затянутым облаками, моросил дождь, дорогу за ночь развезло, путь предстоял непростой. Старший сержант Соловьёв выстроил нас в две шеренги на окраине села. Он стоял перед строем — прямой, подтянутый, в мокрой гимнастёрке, и смотрел на нас строго, но по-доброму.
— Товарищи, — начал он, — ночь прошла, а день только начинается. Дорога будет нелёгкой, но война промедлений не терпит.
Он сделал паузу, обвёл взглядом строй, словно запоминая каждого.
— Налево! Прямо шагом — марш!
Мы двинулись. Ноги вязли в раскисшей дороге, капли дождя стекали по лицам. Вокруг расстилались чудесные края: берёзовые рощи, поля, перелески. Тургеневские места — тихие, спокойные, будто и не знали о войне. Мы шли и невольно любовались этой красотой — зелёной травой, серебристыми ивами, дальними холмами, окутанными дымкой.
Кто-то запел тихо. Все понимали – вот она, Родина. И мы обязаны были её отстоять. Мы шли по просёлочной дороге, и перед глазами разворачивалась картина мирной, почти забытой жизни. Перемешались зелёные рощи — там берёзы с осинами шептались на ветру, тут — тёмные ели и сосны стояли стеной. Луга, заливные, сочные, уже готовились к второму сенокосу: трава высокая, густая, будто приглашала взять в руки косу. Вдоль дороги тянулись ещё не убранные поля пшеницы и ржи — золотые волны колыхались под ветром, напоминая о мирном труде.
По сторонам — кудрявая поросль молодого кустарника, изумрудная, свежая. А в воздухе звенели трели курских соловьёв — так чисто, так заливисто, что на мгновение забывалось, куда мы идём. Необычайное богатство местной природы, дополненное этой песней, на миг уводило от мрачной действительности, от войны, от тревоги в прекрасную мирную жизнь земного рая. Оно напоминало, что жизнь продолжается, что где-то есть мир, покой, радость.
— Споём, друзья, любимую походную! — вдруг громко и весело предложил Бурдасов Василий. Он остановился, улыбнулся, вдохнул полной грудью и запел:
«Вихри враждебные веют над нами,
Тёмные силы нас злобно гнетут,
В бой роковой мы вступили с врагами,
Нас ещё судьбы безвестные ждут…»
Голос его звучал твёрдо, уверенно. Мы подхватили — сначала робко, потом всё громче, смелее. Песня будто придавала сил, выпрямляла спины, разгоняла тоску.
Потом пошли другие послевоенные песни. Кто-то затянул «Тачанку» — и вот уже шагали в ногу, будто не было усталости, не болели ноги, не давил вещмешок. Затем грянула «Гремя огнём, сверкая блеском стали…» — и в глазах загорелось что-то новое: решимость, готовность, вера. А когда запели:
«Когда нас в бой пошлёт товарищ Сталин,
И маршал славный в бой нас поведёт…»
то каждый почувствовал такой прилив сил, что об усталости все напрочь забыли. Мы шли, и песни вели нас вперёд — через тревогу, через усталость, через неизвестность. Они напоминали, что мы идём не просто воевать. Мы идём защищать красоту этого мира, что сейчас окружала нас: зелёные рощи, золотые поля, звонкий голос соловья и родные песни, что живут в сердце каждого. А вот и красавица Марьино. Так в народе то местечко называли.