— Слышь, Серёж, у меня для тебя бизнес-предложение! — проорала я из ванной и так приложила ёршиком по фаянсу, что кот шарахнулся в коридор. — Либо ты начинаешь платить мне за каждый вылизанный сантиметр, либо завтра же переезжаю к маме. Выбирай.
Муж стоял в дверях с кружкой кофе и смотрел на меня, прищурившись, будто пытался понять, троллю я его или уже перешла в финальную стадию бытового бешенства. Перешла. Давно перешла.
— В смысле — платить? — спросил он осторожно. Очень осторожно, потому что ёршик я так и не выпустила.
— В прямом. Ты приходишь в чистую квартиру, как в отель. В отеле уборка стоит денег. Вот и плати. Я работаю дома, Серёж. Дома. Я не домработница по умолчанию. Готовка — ладно, готовить я люблю, это я тебе в подарок делаю. Но уборка… — я глубоко вдохнула, чтобы не сорваться на визг. — Уборка — это каторга. И теперь она будет платной.
Повисла пауза. Кот, почувствовав, что жареным больше не пахнет, вернулся и начал деловито обнюхивать мои тапки.
Муж сделал глоток. Облизнулся.
— И сколько ты хочешь?
Вот тут я слегка опешила. Думала, будет спорить, обижаться, включать оскорблённую невинность «а что я такого не сделал». А он — сколько.
— Полторы тысячи. За генеральную. Раз в три дня.
Он хмыкнул.
— А губу не закатать?
— Тогда вперёд. Тряпка в шкафу, средство для стёкол под раковиной. Я пока сериальчик включу.
Это был момент истины. Мы стояли друг напротив друга — я в растянутых домашних штанах, с красными от хлорки руками, он в отглаженной (мной, между прочим, ещё с утра) рубашке, потому что ему через час выходить на созвон. И тут он вдруг улыбнулся. Не ехидно, а как-то задумчиво, будто что-то в уме подсчитывал.
— Хорошо. Полторы. Но чтобы реально чисто. И горшок кота — святое.
— Горшок кота, ванна, туалет, полы, пыль, обувь на входе, коврик, — отбарабанила я, загибая пальцы. — Коврик — это вообще худшее, что придумало человечество. За него можешь накинуть сотню сверху.
— Обойдёшься, — отрезал он и пошёл в комнату.
Так в нашем доме воцарился капитализм.
Первую платную уборку я запомнила наизусть. Проснулась в восемь утра, хотя обычно в выходные валялась до десяти, и сразу полезла в шкаф за перчатками. Серёжа ещё спал. Я достала швабру с микрофиброй (купленную, кстати, за его счёт три месяца назад), налила в ведро горячей воды с капелькой лавандового концентрата — приятно пахнет, и главное, кот потом не чихает. Врубила музыку в наушниках и понеслась.
Ванну я тёрла так, будто от этого зависела моя ипотека. Честное слово, никогда с таким энтузиазмом не драила известковый налёт. Зеркало: раз — и нет разводов. Полы: сначала веник, потом швабра, потом сухая тряпка по углам, где собирается кошачья шерсть. Горшок кота… ну, вы поняли. Святое. Я даже на пару секунд задумалась: примечательно, что теперь, когда за это платят деньги, меня не выворачивает. Раньше я готова была отложить это занятие до победного, пока запах не начинал гулять по коридору. Теперь — сдельная оплата, детка.
Самое ненавистное — коврик у входа. Тот самый, серый, в мелкий рубчик, куда въедается вся уличная грязь, песок и, кажется, частицы чьих-то душ. Я положила его на пол в ванной, намылила щёткой и принялась остервенело скрести. Минут десять. Пальцы потом гудели. Но когда я прополоскала его и вывесила на балкон, он был почти как новый. Почти.
Через полтора часа, даже чуть меньше, я стояла посреди вылизанной квартиры, мокрая, но жутко довольная. Серёжа выполз к завтраку, огляделся и присвистнул.
— Принимаю работу, — сказал он торжественно и полез в телефон. Через минуту мне пришло уведомление: «Пополнение: +1500 ₽. От: Серёжа». Я уставилась в экран. О боже. Это было почти неприлично приятно.
— Бонусом, — добавила я, стараясь, чтобы голос звучал буднично, — я выкинула мусор и сходила за водой. Пять минут прогуляться, ерунда.
— Ценю, — кивнул он. И отхлебнул кофе с таким лицом, будто подписал контракт века.
Вот так мы и стали жить. Я прибираюсь раз в три дня. Выходит десять раз в месяц. Десять. Ровно пятнадцать тысяч рублей. Муж счастлив: ему не надо выносить мозг, не надо пылесосить по выходным, не надо думать о грязной сантехнике. Дома чисто всегда. Я счастлива: пятнадцать тысяч — это мои, и точка. Не семейный бюджет, не «давай обсудим, на что потратим». Мои. На то, от чего у меня горят глаза.
Подруга Лерка, когда узнала, чуть чаем не поперхнулась. Мы сидели на нашей крохотной кухне, Лерка смотрела на меня так, будто я объявила, что ухожу в эскорт.
— Погоди, — она аж палец подняла, — то есть муж платит тебе за то, что ты убираешь собственный дом? Вы в своём уме?
— В своём, — я пожала плечами и протянула ей телефон, где в приложении банка красовалась отдельная папка «Хотелки». — Смотри: ламинирование ресниц — раз. Ноготочки — два. Краски для хобби — вот, новые акварельные маркеры. И знаешь, что это значит? Что я ни у кого не прошу. Я заработала. Руками.
Лерка фыркнула.
— Руками она заработала… Ты и так всё делала. Бесплатно. А теперь ценник повесила. А любовь? А забота? А «мы одна семья»?
— Лер, — я отхлебнула уже остывший чай и посмотрела ей прямо в глаза, — забота — это когда я помню, что ему завтра к врачу, и кладу полис на видное место. А уборка — труд. Физический. Ты бы стала драить чужой унитаз за спасибо? А свой — почему-то должна. Готовлю я, кстати, бесплатно, потому что обожаю возиться с новыми рецептами. Для меня это — медитация. Вчера, например, делала лапшу с креветками и соусом из печёного перца. Обалденно вышло. Пробую постоянно что-то необычное, сама кайфую. Но выгребать кошачий наполнитель? Это не про любовь, подруга.
Она замолчала. Крутила в пальцах салфетку. Не убедилась, но осадочек, видимо, остался.
Что немаловажно, Серёжа сам быстро втянулся. У него появился свой резон: он платит — и никаких скандалов. Тишина. Порядок. Вечером, когда он возвращается с работы, в раковине не стоит вчерашняя чашка, а на зеркале не красуются мои брызги от тональника. Он говорит, это лучшее капиталовложение в семейную нервную систему. И я с ним, чёрт возьми, согласна.
Был, правда, один момент… Неприятный, но честный. Где-то на третий месяц я поймала себя на мысли, что если вдруг он задержит «зарплату» на день-другой, я тут же перестану вылизывать углы. Прямо физически почувствовала: энтузиазм схлынет, стоит только исчезнуть этому простому, как медяк, стимулу. Испугалась ли я? Скорее, позабавилась. Вот она, неприкрытая правда человеческой натуры.
В то воскресенье мы сидели на балконе. Жара спадала, я перебирала кисточки в новой коробке, купленной на «уборочные», а он вдруг спросил:
— Слушай, а тебе не обидно? Ну… что я тебе плачу. Как будто ты персонал.
Я усмехнулась.
— Нет. Персонал не решает, когда ему работать и за сколько. А я решила. Между прочим, тариф ещё не индексировала.
Он расхохотался. Потом взял меня за руку, испачканную акварелью.
— Может, тогда и за готовку брать начнёшь? Ну, раз пошла такая рыночная экономика.
— Не дождёшься, — отрезала я. — Еда — это святое. И вообще, сегодня будут томлёные щёчки с полентой. Пробовал когда-нибудь? Нет? Вот то-то же.
Кот, услышав про еду, лениво приоткрыл один глаз и тут же зажмурился обратно. Ему глубоко плевать на экономику. Лишь бы горшок был чистым.
Вечером я зашла в магазин у дома и купила три вида сыра с плесенью. Дорогие, зараза. Но у меня как раз оставалось немного с прошлой уборки. И распробовала каждый, медленно, с чаем и грушей. Вкусняшки — это моя маленькая, абсолютно легальная блажь. Новый сорт, странный, с кислинкой, пахнущий погребом и орехами, — он стоил каждой чёртовой минуты, проведённой с тряпкой у дверного коврика.
Перед сном я проверила банк: завтра снова «уборочный день». Полторы тысячи. Десять раз в месяц. И никакого чувства вины. Только зудящий, почти спортивный азарт. Муж начал платить мне за уборку квартиры — и знаете, что? Никогда ещё наш дом не был таким счастливым.