Глава 2
Так у Тамары Игнатьевны и завёлся этот странный гость. Кирилл приходил по вечерам, поливал клумбу Гришиной лейкой, а потом пил на кухне морс и рассказывал. Про школу, про музыку, про то, чего стеснялся при других. Тамара слушала, иногда ворчала, иногда совала ему с собой пирожки. Бархатцы под окнами раскрылись оранжевым и рыжим, запахли так, что слышно было от лавочки.
А потом Кирилл переменился.
Тамара заметила не сразу. Сперва он стал приходить реже. Потом перестал рассказывать, сидел молчком, гонял ложкой по столу хлебную крошку. Клумбу поливал торопливо, будто отбывал. Однажды не пришёл вовсе, и бархатцы к вечеру повесили головы от жары.
— Случилось чего? — спросила Тамара напрямик, когда он явился назавтра.
— Не. Нормально всё.
«Нормально». Это слово Тамара знала. Сама им всю жизнь отгораживалась.
Дело было в матери. Этого Тамара тогда ещё не знала, а Кирилл знал и носил в себе, как камень.
***
У Люси завелись долги. Началось с пустяка: заняла в конторе с яркой вывеской на зубы, врач сказал, тянуть нельзя. Сумма была небольшая, а выросла, пока она моталась между двумя работами, в такую, что Люся за голову хваталась. Проценты капали каждый день. По вечерам стали звонить, сперва вежливо, потом не очень. Однажды позвонили и Кириллу, узнали как-то номер, сказали про мать слова, от которых у него потемнело в глазах.
Ночью он слышал через стенку, как мать плачет. Тихо, в подушку, чтоб он не услышал. Утром выходила с сухими глазами и говорила:
— Доброе утро. Ел?
И Кирилл отвечал «ел», хотя кусок в горло не лез.
Он стал думать, где взять денег. Много и быстро. Подростку взять много и быстро негде. Кроме одного места.
***
Во дворе ошивался Толян. Лет двадцати пяти, на чёрной машине с тонированными стёклами, в спортивном костюме, с цепью на шее. Это его и его компанию имели в виду бабки на лавочке, когда качали головами про «доведут». Толян давно приглядывался к Кириллу.
— Чего смурной, пацан? — окликнул он как-то. — Деньги нужны?
Кирилл остановился.
— Есть работёнка. Разовая. Отвезёшь кое-что, отдашь кому скажу. Полчаса делов. Заплачу так, что матери на её займ хватит и ещё останется.
— Что отвезти?
— А тебе не всё равно? — Толян улыбнулся, показав золотой зуб. — Меньше знаешь, крепче спишь. Подумай. Завтра вечером скажешь. Дело-то плёвое.
Кирилл всю ночь не спал. Он понимал, что дело не плёвое и не разовое, что за полчаса так не платят. Понимал, чем это пахнет и чем кончается. Но перед глазами стояла мать на табурете, в куртке, с сухими глазами, и слышался её плач через стенку. Полчаса. И мать перестанет плакать.
«Человека видно по тому, что после него остаётся», вспомнилось ни к селу ни к городу. Кирилл сердито отогнал эту мысль. Грише было легко говорить. У Гриши мать не плакала ночами в подушку.
***
Назавтра Кирилл пришёл к Тамаре под вечер. Постучал, переступил порог и протянул ей зелёную лейку.
— Вот. Возвращаю. Спасибо.
Тамара взяла лейку, посмотрела на него. Кирилл отводил глаза.
— Ты чего лейку-то принёс? — спросила она тихо.
— Так. Не смогу больше поливать. Дела.
— Какие у тебя дела летом?
— Есть, — сказал он. — Взрослые.
Тамара держала лейку и не сводила с него глаз. Она знала этот взгляд. Так смотрят, когда уже решились на что-то и пришли проститься, только сами в этом не признаются. Она вспомнила, как Кирилл рассказывал про Гришин ключ. «Не отдал. Сказать хотел потом». А теперь вот лейку отдаёт. Отдают то, что больше не понадобится.
— Сядь, — сказала Тамара. Не попросила, велела.
И Кирилл сел.
Долго молчали. Потом он рассказал. Не сразу, через силу, кусками. Про займ, про звонки, про мать, про плач в подушке. Про Толяна не сказал прямо, сказал только: есть способ, быстрый. Но Тамара и так поняла, какой бывает у пацанов быстрый способ.
— Сколько надо? — спросила она.
Кирилл назвал сумму. Помолчал и добавил:
— Я не милостыню прошу. Я не за этим рассказал. Просто... вы спросили.
— Знаю, что не за этим, — сказала Тамара. — Ты, как и я, просить не умеешь.
***
В тот вечер, когда Кирилл ушёл, Тамара долго сидела у буфета, глядя на Гришину фотографию. Потом достала из шкафа жестяную банку из-под чая. В банке лежали деньги, завёрнутые в платок. Она их откладывала на старость и на всякий случай.
Она думала всю ночь. Это были её деньги, её спокойствие, её гордость, не быть никому в тягость. А мальчишка чужой. Не сын, не внук. Вырастет, забудет. Влезешь в чужую беду, потом не разгребёшь.
«Не моё дело», говорила она себе. И сама знала, что врёт.
Потому что было одно «но», против которого все доводы рассыпались. Гриша. Гриша бы не раздумывал ни минуты. Гриша подобрал этого пацана у мусорных баков с поломанным велосипедом и сделал из него человека.
Под утро Тамара завернула банку обратно в платок и сунула в сумку.
***
Она пришла к Люсе сама, без предупреждения, в восемь утра, пока та не убежала на смену. Люся открыла, помятая, в халате, и поглядела на соседку с испугом, как глядят люди, которым уже не от кого ждать ничего хорошего.
— Я Тамара Игнатьевна. Снизу. Жена Григория Палыча. Пусти, разговор есть.
На кухне у Люси было чисто и пусто, как у людей, которым некогда жить. Тамара села, поставила на стол жестяную банку.
— Тут на твой займ. И на проценты. Бери, не ломайся.
Люся залилась краской, замотала головой.
— Что вы, нет, я не возьму, с какой стати, мы чужие...
— Чужие, — согласилась Тамара. — А сын твой мне клумбу всё лето полол. И картошку на четвёртый этаж таскал. И Гришу моего помнит, единственный на весь двор. Так что не такие уж и чужие.
Люся смотрела на неё, ничего не понимая.
— Какую клумбу? Какую картошку? Кирилл?
— А ты не знала, — тихо сказала Тамара. И вдруг поняла, что Люся и вправду не знала. Что она, замотанная, серая от двух работ, видела сына так же, как весь двор: волчонок, наушники, дурная компания. Своего собственного сына не разглядела.
— Он хороший у тебя, — сказала Тамара. — Тихий, упрямый, гордый, как не знаю кто. Только пропадёт он у тебя, если ты его сейчас не удержишь. Ему один шаг до беды остался. Может, сегодня вечером он и сделает этот шаг.
Люся села. Руки у неё задрожали.
— Что вы такое говорите...
— То и говорю. Возьми деньги. Закрой долг. И поговори с сыном. Не «ел, не ел», а по-человечески. Пока не поздно.
***
Толян ждал Кирилла вечером у своей чёрной машины. Кирилл шёл к нему через двор, мимо клумбы, мимо рыжих бархатцев, и в кармане лежал Гришин ключ на тринадцать, тёплый, обкатанный пальцами.
— Ну что, надумал? — Толян приоткрыл дверцу.
Кирилл остановился. Он уже занёс ногу, чтоб сесть. И в эту секунду из подъезда выскочила мать.
Она не кричала. Она просто подбежала, схватила его за рукав и стояла, держала, тяжело дыша после смены, в своей куртке, не снятой с утра. И смотрела на него так, как не смотрела уже сто лет. Будто впервые за долгое время по-настоящему его увидела.
— Пойдём домой, сынок, — сказала она. — Пойдём. Не надо никуда.
— Мам, ты не понимаешь, там долг, я...
— Нет долга больше, — сказала Люся. — Закрыт долг. Пойдём.
Кирилл оглянулся на Толяна. Тот пожал плечами, хмыкнул, золотой зуб блеснул.
— Маменькин сынок, — сказал он. — Ну сиди под юбкой.
Захлопнул дверцу, и чёрная машина уехала со двора. А Кирилл стоял посреди двора, и мать держала его за рукав, и он чувствовал, как у него потихоньку отпускает в груди то, что давило целую неделю.
В окне первого подъезда стояла Тамара и смотрела на них. Потом задёрнула штору.
***
Лето в тот год выдалось щедрое. Бархатцы под окнами шли в рост, цвели оранжевым и рыжим, и каждый вечер, как спадала жара, клумба стояла политая и ухоженная.
Долг Люся отдавала Тамаре частями, с каждой получки приносила понемногу, и Тамара брала, чтоб не унижать. Но обе понимали, что дело тут не в деньгах. Люся стала забегать просто так, посидеть, и оказалось, что под серой усталостью прячется живая, неглупая и совестливая женщина. По воскресеньям они теперь пили чай втроём.
Кирилл осенью пошёл в колледж на автомеханика. Гришин ключ на тринадцать так и носил в кармане, на счастье. Сказал, что отдаст, когда сам себе купит набор. Тамара только усмехнулась: знакомые слова.
А однажды вечером, в самый закат, Тамара открыла форточку, чтобы позвать его на чай, и услышала. Кирилл стоял над клумбой с зелёной лейкой и тихонько, фальшиво, сквозь зубы насвистывал что-то старое, из кино. То самое, что насвистывал когда-то Гриша.
Тамара постояла у форточки. За спиной у неё на кухне Люся резала пирог. Гриша смотрел с фотографии и щурился, будто на солнце.
«Человека видно по тому, что после него остаётся», вспомнила Тамара его слова.
Вот и осталось. Мальчишка, клумба, мелодия над двором. И трое за столом, которые год назад были друг другу чужими.