Спросите такого человека «как ты?», и в ответ услышите про маму. Или про мужа, который много работает. Или про сына, у которого экзамены. Про кого угодно, кроме него самого.
Это не уход от темы. Он искренне не понимает, что вопрос был про него. Для него «как я» и «как у меня дела с близкими» одно и то же. Где в этой картине стоит он сам, со своими делами, неважно. Он давно привык, что его там, в общем, нет.
Таких людей я узнаю быстро. Они приходят обычно после сорока, реже раньше. С виду всё в порядке: работают, тянут семью, держат всё. Жалоба расплывчатая. Устал. Не как после трудной недели, а как-то насквозь, на дне. И сам не понимает от чего. Вроде ничего страшного не происходит.
А потом, когда разговариваемся, выясняется одна и та же история в разных декорациях. В детстве рядом был взрослый, о котором надо было заботиться. Иногда буквально: мать болела, отец пил, на руках младшие. Иногда тоньше и хуже. Никто не болел, но мать была вечно тревожной, и её надо было успокаивать. Отец был всем недоволен, и его настроение почему-то лежало на ребёнке. Семья снаружи приличная. А ребёнок отвечал за то, как взрослым в ней живётся.
Этому есть скучное название, парентификация. Когда ребёнок становится родителем своему родителю.
Так делают не от смелости. Так делают, потому что иначе нельзя. И ребёнок усваивает простую вещь: чтобы рядом было сносно, надо быть полезным. Надо понимать, поддерживать, решать. Просто быть собой, со своими страхами и капризами, нельзя. На это нет места. А нуждаться вслух вообще опасно: вдруг хрупкое равновесие рухнет и станет ещё хуже.
Его за это хвалили. «Какой ответственный, не то что другие». Беда в том, что похвала была за то, что он перестал быть ребёнком. Ему сказали «молодец» ровно тогда, когда он отказался от собственного детства. И он это запомнил как формулу любви.
Дальше формула просто переезжает во взрослую жизнь и продолжает работать. Только теперь против него.
В отношениях он выбирает тех, кому нужно помогать. Не нарочно. С таким человеком ему понятно, как себя вести, понятна роль. А когда партнёр вдруг встаёт на ноги и перестаёт нуждаться, накатывает странная тревога: а зачем я теперь.
На работе он берёт на себя лишнее. Не умеет отказывать, когда просят. И не умеет просить сам, потому что попросить значит признаться, что чего-то не можешь. А это для него почти стыд.
В теле обычно что-то ноет. Голова, желудок, спина, бессонница. Врачи разводят руками, анализы чистые. Тело говорит за него то, что вслух он себе не разрешает: я устал, мне тяжело, обо мне никто не подумал.
И вот самое трудное, что я вижу снова и снова. Эти люди не умеют принимать. Сделай для них что-то хорошее, и им становится неловко. Хочется тут же отдариться, выровнять счёт, не задерживаться в положении того, о ком заботятся. Там, в этом положении, им страшно. Потому что когда-то нуждаться значило стать обузой. Или вовсе исчезнуть из поля зрения.
В работе с такими людьми я почти не иду напрямую. Прямой разговор про «позаботься о себе» упирается в стену, я уже говорил почему. Поэтому чаще мы идём через образы. Я прошу человека закрыть глаза и кое-что представить. И по тому, что у него получается, а что нет, сразу видно больше, чем за час разговора.
Есть один образ, который я люблю в такой работе, и не буду его весь раскрывать, чтобы не превращать в инструкцию. Скажу только, что в нём человеку предлагают встретить очень спокойное, тёплое, большое существо, которое может его накормить, напоить, ничего не прося взамен. И вопрос там, по сути, один, хотя задаётся он мягко и долго: позволишь ли ты себя напитать? Возьмёшь ли. Для большинства людей вопрос пустяковый. Для того, о ком мы говорим, это иногда самая трудная минута за всю встречу. Кто-то замирает, кто-то отказывается, кто-то впервые в жизни, пусть только в воображении, разрешает, чтобы дали ему, а не он.
Есть и соблазн, в который легко угодить, и я через него в своё время прошёл. Хочется дать человеку что-то тёплое: попросить представить, как он заботится о ком-то беззащитном, о ребёнке, о звере. И это как раз худшее, что можно сделать. Заботиться он умеет лучше всех на свете, дай ему такую картинку, и он опять окажется тем, кто греет. А ему надо ровно обратное, и оно даётся почти невозможно: побыть тем, кого греют. Не дающим. Получающим.
Поэтому образы идут в другую сторону. Туда, где можно вернуться в то место, куда больше всего хотелось бы попасть, и получить там то, чего когда-то не дали. Прошлое этим не переписать, я честно говорю это людям, оно уже случилось. Но что-то внутри, какая-то очень голодная часть, впервые получает короткий, но настоящий опыт: обо мне позаботились, и мир не рухнул, и платить не пришлось. К этому через образ получается подойти там, где словами никак.
И только потом, иногда сильно потом, его умение заботиться о других перестаёт быть бездонной бочкой, в которую он сам же сливается досуха. Перепрыгнуть этот порядок нельзя. Сначала научиться брать. Потом всё остальное.
Короткого ответа на «что делать» тут нет, и уж точно это не модное «начни думать о себе». Они слышали это сто раз и не понимают, как это технически устроено, думать о себе, на каком языке.
Это про медленное обнаружение, что можно один раз не справиться, и мир не обвалится. Что можно сказать «мне плохо» и не извиниться следом. Что можно принять помощь и не кинуться тут же отрабатывать.
Сильнее всего меня цепляет, когда такой человек ловит себя на собственной фразе. Сидит, рассказывает про чью-то проблему, потом останавливается и говорит: слушайте, а я опять не про себя.
Вот эта заминка дороже любого разбора. С неё всё и начинает потихоньку поворачиваться.
Подпишись, чтобы не потерять
Канал в MAX Вконтакте