Я больше не жду его звонков. Просто сижу на кухне, смотрю в окно на чужой двор и перебираю в памяти, где мы допустили ошибку. Чай давно остыл, Витя ушёл в гараж возиться со старой «Ладой», за окном моросит дождь. Телефон на столе молчит. Молчит уже пять месяцев.
Я помню день, когда его принесли мне в первый раз. Красный, сморщенный, с кулачками, сжатыми так, будто готовится к бою. Акушерка положила его мне на грудь, тёплого, тяжёлого, и сказала: «Мальчик, три кило восемьсот, здоровенький». Я заплакала. Витя за стеклом махал руками и тоже, кажется, вытирал глаза. Мы назвали его Алексеем – в честь Витиного отца, который не вернулся с шахты.
Лёшенька. Лёша. Сынок.
Мне сейчас пятьдесят шесть, Вите шестьдесят. Мы прожили вместе тридцать три года, душа в душу, если не считать мелких ссор из-за того, кто выносит мусор. Работали, не шиковали, но и не голодали. Двушка в панельной пятиэтажке на окраине, «Лада» четырнадцатой модели, которую Витя сам чинит каждые выходные, дача – шесть соток с покосившимся домиком. Не бедность, нет. Но и не достаток. Обычная жизнь обычных людей.
Но для Лёши мы старались.
Он рос любопытным – не просто активным, а пытливым. В три года разобрал мой будильник, в пять – Витин транзисторный приёмник, который тот берег как память. Витя тогда рассердился, но Лёша сидел в луже из шестерёнок и смотрел на отца с таким искренним восторгом, что тот махнул рукой: «Растёт технарь».
Технарь. Мы и не думали, что из этого вырастет.
В десять лет он заявил, что хочет заниматься робототехникой. Кружок стоил денег. Не безумных, но ощутимых. Витя отказался от новых зимних ботинок, я – от курсов вождения, о которых мечтала с молодости. Лёша ходил на робототехнику три года, потом бросил – увлёкся карате. Потом плаванием. Потом английским – репетитор на дому, два раза в неделю, тысяча рублей за занятие. Каждый раз мы переглядывались, вздыхали, пересчитывали деньги и говорили: «Ладно, потянем. Для сына не жалко».
В старших классах ему понадобился компьютер. Не просто компьютер, а игровой ноутбук – «для учёбы, мам, я буду программировать». Мы с Витей не понимали, но поверили. Отдали почти тридцать тысяч – нашу с зарплаты и его с подработки. Лёша получил ноутбук и пропадал в нём днями. Учился он хорошо, не отлично, но крепко. Поступил в политех на бюджет, мы выдохнули – слава богу, не надо платить.
Но студенческая жизнь – это не только учёба. Ноутбук устарел, телефон треснул, куртки уже не те. Каждый раз Лёша звонил: «Мам, кинь пять тысяч, очень надо». Каждый раз я переводила. А он ни дня не работал до диплома. Мы не заставляли. «Учись, сынок, работать ещё успеешь, вся жизнь впереди», – говорил Витя.
Может быть, надо было заставить. Может быть, именно тогда мы заложили мину.
Диплом, устройство на работу – всё как у людей. В двадцать три он устроился в какую-то IT-компанию, стал получать прилично. Говорил, что больше, чем у нас с Витей вместе. Мы радовались. В двадцать пять сказал, что хочет жить отдельно. Мы не возражали – даже помогли с первыми месяцами аренды, купили кое-что из мебели в "Икее", отдали бабушкин сервиз, который Лёша не оценил.
И началось.
Первый раз он заговорил о квартире года три назад. Приехал в гости на своей новой машине – уже не на старой «Хонде», а на «Тойоте» с пробегом. Сидели на кухне, пили чай с моим яблочным пирогом – он его с детства обожал. Витя спросил про работу. Лёша ответил нехотя, а потом, как бы между прочим, бросил:
– Мам, вы с папой думали насчёт квартиры? Мне?
Я не сразу поняла.
– Какой квартиры, Лёша?
– Ну, нормальные родители помогают детям с жильём. Первоначальный взнос на ипотеку хотя бы. Я снимаю уже три года, деньги на ветер.
Я посмотрела на Витю. Витя молча размешивал сахар в чашке – третью ложку подряд. Он всегда так делает, когда не хочет показывать, что зол.
– Сынок, – сказала я осторожно, – у нас нет таких денег. Мы ипотеку сами выплатили пять лет назад. Никаких накоплений.
– А дачу продать? Или квартиру разменять? Вам же много, вас двое.
Дачу. Шесть соток, на которых Витя каждое лето выращивает помидоры, где я чувствую себя счастливой – с кружкой кофе на веранде, в тишине. Продать дачу. Я ощутила, как внутри что-то оборвалось.
– Лёша, – сказал Витя, отставляя чашку. – Дача – это не просто земля. Я там корни пустил.
– Пап, ну это же просто стены и грядки. Вы стареете, вам уже тяжело. Продадите – мне поможете, и себе пенсию оставите.
– Нам ещё рано на пенсию, – ответила я. – И мы не хотим продавать дачу.
Он замолчал. Потом улыбнулся, той улыбкой, которая не доходила до глаз.
– Ладно, понял.
Тот разговор как-то замяли. Лёша не настаивал, но с тех пор при каждом визите, при каждом звонке – мимоходом, вскользь, будто невзначай – он напоминал. «Ваня из отдела купил квартиру, родители помогли с первым взносом». «Ленка вышла замуж, ей родители двушку подарили». «Я единственный из друзей, кто до сих пор снимает, вам не стыдно?»
Стыдно. Он спросил – не стыдно ли нам. Витя тогда встал из-за стола и ушёл в комнату. Не хлопнул дверью, просто встал, положил салфетку и ушёл. Вернулся только через час, когда Лёша уже уехал.
– Не стыдно, – сказал он мне. – Мы сделали для него всё, что могли. Образование, крыша над головой, заботу. Он сам – здоровый мужик, зарабатывает, машины меняет. Пусть копит.
Я кивнула. Но внутри грызло сомнение: а может, мы действительно недостаточно дали? Может, все родители помогают детям с квартирой, а мы нет?
В следующее воскресенье Лёша приехал снова. Без звонка, как всегда в последнее время – видимо, чтобы застать врасплох. Я обрадовалась, как дура. Наварила борща, Витя сбегал за хлебом. Сели обедать.
– Я тут подумал, – начал он, разламывая булку. – Вам двушка зачем? Вас двое. Давайте разменяем. Вам – однушку, мне – доплату. И всем хорошо.
Витя положил ложку. Аккуратно, медленно, будто боялся разбить.
– Лёша, – сказал он тихо. – Мы с матерью тридцать лет в этой квартире живём. Тебя сюда из роддома привезли. Я тут каждый угол знаю. Никуда мы не поедем.
– Пап, ну это же просто стены. Какая разница – эти стены, другие? Мне жильё нужно.
– Тебе тридцать лет. Ты здоровый мужик с хорошей зарплатой. Ты три машины сменил за последние пять лет.
– Вы мне завидуете, что ли? – он отбросил вилку. – Я зарабатываю, потому что много работаю. А вы могли бы тоже, если бы захотели. Или продайте что-нибудь.
– Мы тебе всё дали, – сказал Витя, и я увидела, как дрожат его пальцы. – Образование, старт. Остальное – сам.
– Значит, вы мне не хотите помогать?
– Не можем, – ответила я. – Пойми, Лёша, у нас нет столько денег.
Он встал. Посмотрел на нас – холодно, чужими глазами.
– Ну раз так, – сказал он. – Тогда нам не о чем разговаривать.
Он оделся в прихожей, не глядя на нас. Хлопнул дверью – не сильно, но так, что со стены упала фотография. На ней он, маленький, в костюме зайчика на новогоднем утреннике. Смеётся. Я подняла рамку, прижала к груди. Витя смотрел в окно.
Прошла неделя. Тишина. Лёша не звонил, не писал. Я отправила сообщение: «Сынок, как дела?» – и получила галочку «прочитано», но без ответа. Ещё через неделю написала: «У папы давление, может, заедешь?» – снова прочитано, молчание.
Витя держится. Говорит: «Перебесится, вернётся. Он же наш сын». Но я вижу, как он по вечерам сидит в Лёшиной бывшей комнате – мы её так и называем, хотя там давно гладильная доска и мои цветы. Сидит на старом диване, смотрит в стену.
Один раз я зашла, а он держит в руках фотографию – Лёша, пять лет, в костюме зайчика. Тот самый снимок, который упал. Витя поднял на меня глаза, и я впервые за много лет увидела, что он плачет. Не всхлипывает, не вытирает слёзы – просто сидит и плачет молча.
– Вить, – сказала я. – Мы поступили правильно.
– А вдруг нет? – ответил он. – Вдруг надо было продать дачу? Отдать ему?
– А что потом? Он попросит ещё.
– Может, и нет. Может, успокоился бы.
Мы оба замолчали. Чайник щёлкнул, я заварила чай. На кухне было тихо. Только редкие капли дождя стучали в окно.
Я начала вспоминать. Вспоминать все те годы, когда мы отказывали себе, чтобы дать ему лучшее. Как я носила старую куртку, потому что ему нужен был репетитор. Как Витя чинил свой старый телефон скотчем, потому что Леше нужен был новый для учёбы. Как мы не были в отпуске семь лет, потому что откладывали на его первый автомобиль – подержанный, но свой.
А он сменил три машины. Три! За пять лет. А мы до сих пор ездим на «Ладе» шестнадцатилетней давности.
Я не завидую. Я не злюсь. Я просто не понимаю, где мы ошиблись. Где та грань, за которой забота превращается в иждивенчество? Где то слово, которое надо было сказать, чтобы он вырос не с чувством вечного долга, а с пониманием – мы дали тебе всё, что могли, остальное – твоя жизнь?
Психолог из нашей районной поликлиники сказала мне, когда я пришла на консультацию (ходила тайком от Вити, стеснялась): «Вы создали условия, в которых он привык, что его желания исполняются. Он не научился ждать, копить, отказывать себе. Теперь он требует, потому что уверен – вы дадите».
– А мы не дали, – сказала я.
– И правильно. Теперь ему придётся взрослеть.
– А если он не вернётся?
– Тогда вы сохраните своё достоинство.
Достоинство. Хорошее слово. Но ночью, когда Витя храпит рядом, я ворочаюсь и думаю – а нужно ли оно мне, это достоинство, если я потеряла сына?
Месяц назад я набралась смелости и поехала к нему. Сама, без Вити. Он живёт в новом районе, в съёмной однушке на восьмом этаже. Я купила его любимые пирожные и поехала. Дверь открыл не сразу. Он стоял на пороге, в домашних штанах, небритый, с телефоном в руке.
– Мам, зачем приехала?
– Поговорить, Лёша. Просто поговорить.
Он посторонился. Квартира была чистая – не как у холостяка, а стерильная, без следа жизни. Ни книг, ни фотографий, ни каких-то личных вещей. Только техника: огромный телевизор, навороченный компьютер, колонки. И в углу – коробки, нераспакованные.
– Ты что, переезжаешь? – спросила я.
– Думаю. Аренду поднимают. Хочу купить свою.
– Нашёл что-то?
– Присматриваю. Но первоначальный взнос нужен.
Он сказал это спокойно, как данность. Я выдохнула.
– Лёша, мы с папой не сможем тебе дать денег. У нас нет столько.
– Я знаю, – ответил он. – Давно понял. Поэтому и не звоню.
У меня ёкнуло сердце.
– Не звонишь, потому что мы не дали тебе денег?
– Потому что мне обидно, мама. Мне обидно, что вы могли бы продать дачу, разменять квартиру, но не захотели. Вы предпочли свою старую жизнь мне.
– Это не старая жизнь. Это наша жизнь.
– Ваша – да. А моя где? Я до сих пор снимаю, коплю, ничего не могу себе позволить.
– Ты себе позволяешь машины, дорогую технику, отдых за границей.
– Это компенсация, – сказал он, и я впервые увидела в его глазах что-то похожее на боль. – Компенсация за то, что у меня нет своего угла. Я заливаю пустоту деньгами, мама. Понимаешь?
Я не понимала. Вернее, понимала, но не могла принять. Он жил лучше, чем мы, но чувствовал себя несчастным, потому что у него не было своей квартиры. А у нас – была. Старая, в панельной пятиэтажке, без евроремонта, но своя.
– Ты мог накопить, – сказала я. – Твоя зарплата…
– Я не хочу копить пять лет. Я хочу сейчас. Вы понимаете, что пока я коплю, цены растут? Я никогда не догоню.
Мы замолчали. Я поставила пирожные на стол. Он взял одно, откусил.
– Вкусно, – сказал.
– Я старалась.
Я ушла через полчаса. Мы не обнялись, не поцеловались. Просто я сказала: «Приезжай, когда захочешь». Он кивнул.
С тех пор прошёл месяц. Он не приехал. И не звонил.
Витя сегодня утром сказал: «Давай продадим дачу. Не нужна она нам. А Лёше – хоть какая-то помощь».
– А ты? – спросила я. – Ты же сам её строил.
– Сын дороже.
Я заплакала. Он обнял меня. Мы сидели так долго, молча.
Я не знаю, правильно ли мы поступим, если продадим дачу. Может, он возьмёт деньги, успокоится и вернётся. А может, попросит ещё. На квартиру, на ремонт, на новую машину. А когда деньги кончатся – отвернётся снова.
Я знаю одно: я устала бояться. Бояться, что он не позвонит. Бояться, что позвонит только за деньгами. Бояться, что мы его потеряли навсегда.
Говорят, дети ничего не должны родителям. Но разве родители должны детям – бесконечно? Разве то, что мы дали ему жизнь, значит, что мы обязаны обеспечивать эту жизнь до конца – не его конца, а нашего?
Я не знаю ответа. И, наверное, никогда не узнаю.
Я сижу на кухне. Телефон молчит. За окном темнеет. Витя в гараже. Лёша – где-то там, в своей пустой стерильной квартире, считает деньги и мечтает о своём угле.
А я мечтаю, чтобы он просто приехал. Без требований, без обид. Просто приехал. Сказал: «Мам, привет». Сесть за этот стол. Съесть мой пирог.
И чтобы мы снова стали семьёй. Не должники и кредиторы, а семья.
Может, когда-нибудь.
ЕЩЕ ИСТОРИИ