Анна поняла, что день будет очень трудным, когда увидела у отцовской двери чужие ботинки.
Не одну пару и даже не две, а чужую обувь всех размеров, поставленную прямо на коврик с надписью Добро пожаловать. Коврик этот Анна сама покупала отцу три года назад на рынке, потому что старый окончательно стал похож на промокшую котлету.
Она стояла на лестничной площадке, нагруженная с дороги и после аптеки, с таким видом, что соседская кошка, обычно наглая, тихо отступила под батарею.
— Это еще что за санаторий? — спросила Анна вслух.
Дверь открылась не сразу. Сначала за ней что-то звякнуло, потом кто-то прошаркал, потом женский голос сказал:
— Кто там?
— Дочь хозяина квартиры, — ответила Анна. — А вы, простите, кто?
Замок щелкнул. На пороге появилась женщина лет тридцати пяти, в отцовском старом халате. Именно в том самом синем халате, который папа надевал после бани и называл торжественно японским кимоно, хотя куплен он был в обычном хозяйственном магазине возле остановки.
У Анны даже в горле пересохло. Не от злости, а от удивления. Злость подтянулась следом, деловито, как бухгалтер к концу квартала.
— Вы к кому? — спросила женщина и поправила пояс халата.
— Я к Ивану Петровичу. Он здесь живет. Вообще-то.
— Он в больнице же.
— Сегодня его выписывают. Я его забираю после операции и собиралась привезти домой. В его квартиру. Где, как я вижу, жизнь бьет ключом и местами прямо по голове.
Из глубины квартиры выглянул мужчина в майке. В руке у него была папина кружка с облупленным петухом. Эту кружку отец берег, потому что из нее когда-то пила мама. У кружки уже ручка клееная, петух без хвоста, зато память целая. Была.
— Лен, кто там? — спросил мужчина.
— Дочь хозяина, — сказала женщина.
Мужчина посмотрел на Анну без всякой робости. Так смотрят люди, которые уже повесили в чужой ванной свою мочалку и теперь считают, что территория освоена.
— А, ну проходите, — сказал он. — Только у нас ребенок спит.
— У вас ребенок спит в квартире моего отца, пока мой отец после операции лежит в больнице, — медленно произнесла Анна. — Какая нежная семейная картина. Прямо открытку печатать можно.
Женщина нахмурилась.
— Нам ваш брат сдал. Мы деньги заплатили. У нас договор.
— С братом у вас, возможно, и договор. А с хозяином квартиры у вас что? Родство? Общее прошлое? Любовь к облупленным птичкам на кружках?
Мужчина поставил кружку на тумбочку. Слишком резко. Анна дернулась, но кружка устояла.
— Слушайте, мы не знали, — сказал он уже менее уверенно. — Нам Сергей сказал, что отец у него переезжает к дочери. Что квартира пустует. Мы нормальные люди.
— Нормальные люди чужой халат не надевают, — заметила Анна. — Хотя я, может, отстала от нормальности.
Женщина покраснела и запахнула халат плотнее.
Из своей двери, конечно, появилась Зинаида Марковна, соседка. Как же без нее. В доме, где есть хоть одна Зинаида Марковна, никакая тайна дольше десяти минут не живет. Маленькая и сухая, в яркой кофте, она держала ключи на пальце и смотрела так, будто последние две недели питалась исключительно подробностями.
— Анечка? — всплеснула она руками. — Ты приехала? А я думаю, когда же ты приедешь! У нас тут такое, такое...
— Вижу, Зинаида Марковна. Тут не такое, тут целое кино.
— Я Сережке сначала ключ дала, потому что он сын. Сказал, надо цветы полить. А потом уже люди появились. Я ему говорила: нехорошо, отец-то еще живой. А он мне: тетя Зина, не лезьте, это семейное. Я и не лезла. Только смотрела.
— У вас это называется не лезла? — Анна устало улыбнулась.
— А что мне, с ними драться? Я женщина интеллигентная, у меня давление.
Из квартиры донесся детский кашель, потом плач. Женщина в халате обернулась, и на ее лице мелькнуло не хозяйское, а испуганное. Анна это заметила. Злость злостью, а чужой ребенок есть чужой ребенок. Его не выкинешь на лестницу вместе с розовыми шлепанцами, как бы красиво они ни просились.
— Так, — сказала Анна. — Я сейчас забираю отца из больницы. Через два часа он должен лечь на свой диван. Не на ваш чемодан, не на ваш надувной матрас, а на свой диван. Вы за это время звоните моему брату, собираете вещи и освобождаете хотя бы комнату и кухню. Полностью вопрос решим вечером. Я не зверь, но и не коврик. Коврик вон у двери, и тот уже выглядит оскорбленным.
Мужчина хотел что-то возразить, но женщина дернула его за рукав.
— Мы Сергею позвоним, — сказала она.
— Позвоните. И передайте, что его сестра приехала. Пусть запасается валерьянкой. Себе.
В лифте Анна поставила сумку на пол и только тогда почувствовала, как дрожат руки. Она ехала к отцу с совсем другими мыслями. Думала, как будет перестилать ему постель, варить жидкую кашу, ворчать, что он опять будет тянуться сам за чайником. Думала, что хоть на пару недель выпадет из привычной гонки, между отчетами и стиркой.
А приехала на войну за тапки.
Отец в больнице сидел на краю кровати уже одетый. В серой куртке, с пакетом лекарств и таким виноватым видом, будто это он тайком заселил в квартиру квартирантов и теперь не знает, как признаться.
— Аня, ты чего такая красная? — спросил он. — Давление?
— Пап, у меня не давление. У меня брат.
Отец поморщился.
— Сережа звонил?
— Нет. Но я была у тебя дома.
Он опустил глаза.
Анна села рядом. Запах больничного коридора, вареной капусты и хлорки давил на виски. Отец похудел за эти дни, шея стала тонкая, пальцы сухие, на руке синяк от капельницы. Операция была плановая, врач еще утром сказал, что дома ему будет лучше, только без геройства и лишней беготни.
— Пап, ты знал?
— Не так, — тихо сказал он.
— Это как? Квартиранты у тебя в халате, но ты знал не так?
— Сережа говорил, что пустит на неделю знакомых. Мол, людям деваться некуда. Я в больнице, квартира пустая. Я сказал: если только на неделю и если без бардака. Договоров никаких не подписывал.
Анна выдохнула через нос.
— Папа, они там уже обжились так, будто квартира давно их. Твоя кружка у чужого мужчины, халат на чужой женщине.
Отец посмотрел на нее, и лицо у него стало не старческим даже, а детским. Обидели не квартиру. Обидели его самого, но он еще не мог это вслух назвать.
— Кружка? С петухом?
— Она целая. Пока.
— Мама твоя из нее чай пила, — сказал он, будто Анна могла забыть.
— Знаю.
Он отвернулся к окну. За окном на больничном дворе мужчина в ватнике курил возле урны, хотя табличка запрещала. Жизнь вообще любит таблички. Особенно когда никто их не читает.
— Сережа сказал, деньги нужны, — пробормотал отец. — У него опять всё навалилось. Я подумал, раз людям плохо, пусть поживут. А он потом привел нотариуса прямо сюда. Говорит, распишись, это для управляющей и больничных дел.
Анна застыла.
— Нотариуса?
— Ну да. Женщина была, с печатью. Я не смотрел толком. Очки в палате оставил. Он торопил. Ань, не начинай сейчас. Мне и так...
— Я не начинаю. Я продолжаю, — сказала Анна. — Папка где?
— В тумбочке дома. Верхний ящик. Наверное.
Она помогла ему подняться. Он ворчал, что сам может, но держался за ее локоть крепко. По дороге в такси молчали. Водитель слушал старую песню про любовь и дорогу, за окном тянулся серый февраль, который даже без снега умеет выглядеть так, будто его забыли выключить.
Когда они вошли в подъезд, Зинаида Марковна уже ждала у своей двери. Видимо, давление позволяло не только наблюдать, но и занимать боевой пост.
— Иван Петрович, с возвращением, — сказала она торжественно. — Вы держитесь. Мы все за вас.
— Кто все? — буркнул отец.
— Я и Валентина с пятого. Остальные пока не определились.
Анна фыркнула. Отец тоже, впервые за день.
Дверь открыла та же женщина, уже в своей кофте. Халат исчез. В прихожей успели собрать только часть вещей, а кухня еще жила чужим вечером: там готовили, там сидел мальчик лет четырех и крошил печенье на папин старый линолеум.
Отец остановился на пороге. Смотрел на свои стены, на чужие куртки, на пакет с детскими игрушками под зеркалом. Его плечи как будто опустились ниже.
— Здравствуйте, — сказала женщина. — Мы не знали, правда. Сергей сказал...
— Сергей много чего говорит, — тихо ответил отец. — Он с детства говорил, что дневник потерял, а дневник у него под матрасом лежал.
Мужчина вышел из комнаты.
— Иван Петрович, вы извините. Мы заплатили за месяц. Нам деваться некуда. Нам Сергей сказал, что вы у дочери будете жить.
— У меня дом здесь, — сказал отец. И голос у него дрогнул, но не сломался.
Анна поставила сумку в коридоре.
— Комната папе нужна сейчас. Диван освободили?
— Да, — сказала женщина.
Диван освободили, но постельное белье было не папино. Его подушка лежала на шкафу. Анна сняла ее, вытряхнула, нашла в комоде чистую наволочку. Отец сел на край дивана, потрогал рукой подлокотник, будто проверял, узнает ли его мебель.
— Ань, не шуми сильно, — попросил он.
— Я буду шуметь культурно, пап.
Она пошла к тумбочке. Верхний ящик был забит обычным папиным хозяйственным хламом. Папка нашлась под газетами. Серая, на резинке. Внутри лежали больничные бумаги и документы, среди которых обнаружилась нотариальная доверенность.
Анна прочитала один раз. Потом второй. Потом села на стул, потому что ноги решили жить отдельно.
Доверенность была не на передачу показаний счетчиков. По этой доверенности Сергей получал такие права на отцовские дела и квартиру, что у любого нормального человека начинал дергаться глаз.
Подпись отца стояла внизу. Кривая, торопливая.
— Пап, ты это подписывал?
Отец взял лист, поднес к глазам.
— Я думал, это для счетчиков.
— Для счетчиков тут только одно: счетчик наглости у Сережи сорвало.
Женщина-квартирантка стояла в дверях кухни и мяла полотенце.
— Нам он договор показывал, — сказала она. — Там было, что он представитель собственника. Мы же не с улицы ворвались.
— А деньги кому платили?
— Ему. Наличными. За месяц и залог.
— Сколько?
Она назвала сумму. Отец тихо присвистнул.
— Сережа мне сказал, что десять тысяч взял. На лекарства.
— Конечно, — Анна закрыла папку. — Остальные деньги, видимо, морально поддерживали его машину.
Позвонил Сергей. На экране высветилось Братец. Анна сама так записала его лет десять назад, когда он еще был просто легкомысленным младшим братом, а не управляющей компанией имени самого себя.
Она включила громкую связь.
— Ань, ты чего людей пугаешь? — начал Сергей без приветствия. — Они мне звонят, жена рыдает, ребенок плачет. Ты можешь нормально?
— Могу. Нормально спрашиваю: ты зачем сдал папину квартиру, пока он лежал после операции?
— Не раздувай. Квартира пустовала. Люди хорошие. Деньги нужны на папины расходы.
— Папа рядом. Скажи ему, сколько денег ты получил на его расходы.
Пауза затянулась так явно, что Зинаида Марковна, которая как-то незаметно оказалась в прихожей, даже перестала дышать.
— Я потом все объясню, — сказал Сергей.
— Нет, Сереж. Потом ты объяснял, почему разбил мамину вазу и спрятал осколки в бельевую корзину. Сейчас ты объяснишь взрослым языком.
— Ты всегда такая была, — вспыхнул он. — Приехала и командуешь. А я тут один с ним! Я и в больницу ездил, и лекарства покупал, и продукты носил.
Отец поднял голову.
— Ты был в больнице два раза, Сережа.
— Пап, ну я работаю!
— Все работают, — сказала Анна. — Некоторые еще и не сдают родителей вместе с мебелью.
— Ты вообще знаешь, сколько я должен? — Сергей уже почти кричал. — У меня всё посыпалось сразу, а квартира стоит пустая! Папа все равно после операции к тебе мог поехать.
— Ты спросил меня?
— Ты бы отказала.
— То есть ты даже отказ за меня оформил заранее. Удобный сервис.
Женщина-квартирантка отвела глаза. Мужчина уставился в пол. Отец молчал.
— Я вечером приеду, — сказал Сергей. — Только без цирка.
— Цирк уже приехал раньше меня. Ты просто главный артист опоздал.
Анна отключила телефон.
Вечер тянулся долго. Квартирантов она не выгоняла на мороз, но заставила привести папину комнату и кухню в порядок. Женщина, которую звали Лена, оказалась не наглой, а скорее уставшей. Муж ее, Павел, держался бодрячком, но после третьего вопроса Анны о договоре начал чесать затылок и признавать, что Сергей торопил, наличные взял без расписки.
Отец после этого попросил Анну проверить антресоль.
— Там мамино было, — сказал он. — Я убирал, чтобы не мозолило сердце. Теперь не знаю, что где лежит.
Анна потянулась к дверце, но Лена, собирая рядом свои вещи, уже держала в руках чужой пакет.
— Это ваше? — спросила она. — Сергей велел мне наши зимние вещи наверх убрать. Сказал, он тут сам место освобождал и какие-то старые пакеты передвинул.
В пакете лежали мамины вещи. Анна узнала их сразу, особенно коробочку с янтарными серьгами, которые мама надевала на Новый год. После ее смерти отец сказал, что убрал их, чтобы не мозолили сердце. И вот они лежали на антресоли, рядом с чужим зимним комбинезоном.
— Я это туда не клал, — сказал отец.
Анна открыла сберкнижку. Денег там почти не было, копейки старого времени, но между страницами лежала записка маминым почерком. Не письмо, а несколько строк: Ване на черный день. Детям не говорить, пока сам не решит.
В коробочке под ватой, кроме сережек, оказался маленький ключ.
Отец побледнел.
— Пап?
— Это от ячейки, — сказал он после долгой паузы. — Мама перед смертью настояла. Я думал, потом скажу. Потом все откладывал. Там немного. На похороны, на лечение, на всякий случай.
— Сергей знал?
Отец не ответил сразу. И этого хватило.
— Он как-то слышал, — признался он. — Еще осенью. Я с Валентиной Петровной говорил, она нотариусом раньше работала. Хотел завещание поправить. Сережа зашел. Может, услышал.
— Поправить завещание? — Анна села рядом.
— Я хотел квартиру тебе оставить, — сказал отец тихо. — А дачу Сережке. Потому что ты за матерью ухаживала до последнего, а он тогда пропал. Не потому что я его не люблю. Просто справедливо хотел. А потом он стал ходить, помогать, продукты носить. Я подумал, может, зря я так. Все мы не ангелы.
Анна смотрела на его сухие пальцы. Ей вдруг стало стыдно за прежнюю обиду. Она тоже ведь не каждый день звонила. Тоже жила обычными заботами, которые быстро учат откладывать главное на потом. Удобно было считать, что отец справляется, потому что он всегда справлялся. Сильные родители имеют одну неприятную особенность: дети поздно замечают, что они постарели.
— Пап, квартира мне не нужна, если ты в ней живешь как чужой, — сказала она. — Мне нужно, чтобы тебя никто не двигал с места, как табуретку.
Он накрыл ее руку своей.
— А ты все такая же. В детстве Сережку за ухо таскала, когда он у тебя конфеты воровал.
— Неправда. Один раз таскала. Потом он научился делиться.
— Ненадолго, видимо.
Они оба улыбнулись.
Сергей приехал ближе к девяти. В кожаной куртке, с красным лицом.
— Пап, ну чего вы тут устроили? — начал он. — Я же не враг.
— Враг обычно честнее, — сказала Анна.
— Аня, хватит.
— Нет, Сереж, сегодня у нас вечер полной версии. Без сокращений. Деньги где?
— Какие деньги?
— За квартиру. За залог. И отдельно объяснишь, почему бумага для счетчиков оказалась правом распоряжаться чужим имуществом.
— Я не подсовывал! Папа сам подписал.
Отец попытался подняться, застонал и снова лег.
— Я подписал, потому что поверил сыну, — сказал он. — Это разные вещи.
Сергей дернулся, будто его ударили, хотя никто до него не дотронулся.
— Вам легко меня обвинять, — сказал он уже тише. — У вас все правильные. А я всю жизнь второй. Аня умная, Аня ответственная, Аня мамина помощница. А Сережа опять вляпался. Да, вляпался. Только когда вы смотрите на меня, вы всегда заранее видите не человека, а список старых ошибок.
Сергей сел на табуретку в прихожей. Большой взрослый мужчина вдруг выглядел мальчишкой, которого поймали с украденной сгущенкой. Только сгущенка в этот раз была не сгущенкой, а отцовским домом.
— Я хотел вернуть, — пробормотал он. — Месяц, и все.
— А доверенность зачем такая широкая?
Он молчал.
— Я спросила зачем.
— Чтобы если папа согласится, оформить сдачу нормально. Может, потом продать дачу.
Анна открыла папку и положила перед ним копию доверенности.
— Завтра отменяем доверенность. Деньги жильцам вернешь ты, потому что брал их ты. Им даем три дня найти жилье, но папина комната и кухня остаются папиными. Если они хотят остаться эти три дня, живут в маленькой комнате и не трогают ничего без спроса. Ты покупаешь лекарства по списку и приносишь чеки. Не потому что ты благодетель, а потому что ты сын.
— Ты теперь судья? — огрызнулся Сергей.
— Нет. Я сегодня веду протокол. И он подробный.
Ночью Анна почти не спала. Она устроилась на кухне на раскладушке. Лена с ребенком тихо сопела в маленькой комнате, Павел ушел ночевать к приятелю, чтобы было меньше тесноты. Отец в комнате дышал неровно, иногда просил воды. Анна поднималась к нему, потом долго сидела на кухне и смотрела на холодильник с магнитом из Сочи, где они были всей семьей.
На магните море было синее, неправдоподобное. В жизни тогда тоже многое казалось прочным. Мама с отцом суетились по-своему, дети радовались лету, и никто не думал, что через годы они будут делить не наследство даже, а право старого человека спать в своей постели.
Утром отец попросил кашу.
— Только не больничную, — предупредил он. — От больничной каши даже ложка грустит.
Анна сварила овсянку на молоке, добавила кусочек масла. Лена вышла на кухню с опухшими глазами.
— Можно я ребенку манку сварю? У меня крупа своя.
— Варите. Только кастрюлю потом отмойте. Папа к манке относится с подозрением, у него с ней с детского сада сложные отношения.
Лена вдруг тихо засмеялась.
— Вы смешная.
Пока мальчик ел, Лена рассказала, что они сами попали в неприятность: хозяин прежней квартиры срочно продал жилье, деньги на залог ушли, Сергей показался нормальным. Даже чай пил, рассказывал про больного отца, говорил, что помогает семье.
— Значит, и вам соврал, и папе, — сказала Анна.
Лена кивнула.
К полудню они с отцом и Сергеем поехали к нотариусу. Сергей всю дорогу молчал. Отец сидел впереди, держал папку на коленях. Анна позади читала сообщения от мужа. Он писал коротко: "Как там? Нужна помощь?" Она ответила: "Нужна. Позвони вечером не для галочки".
Сама удивилась этой фразе. Обычно она писала: все нормально. Даже когда ненормально. Особенно когда ненормально. Наверное, после чужих тапок у отцовской двери в ней что-то сдвинулось. Если не говорить, люди начинают жить в твоем молчании как квартиранты.
У нотариуса доверенность отменили. Сергей поморщился, когда пришлось подписывать бумаги и выслушивать сухие слова женщины в очках. Она не ругала, но смотрела так, что ругань была бы милосерднее.
В банк отец попросил заехать на третий день.
— За ключом? — спросила Анна.
— Да. Хватит мне тайны хранить. Не умею я уже держать это при себе.
В банковской ячейке оказались не сокровища, конечно. Не кино у нас, где открыл коробку и там бриллианты на новую жизнь. Там лежали мамины две золотые цепочки, конверт с деньгами и письмо. Деньги отец решил оставить на лечение и сиделку, если понадобится. Цепочки отдал Анне.
— Нет, пап.
— Бери. Мать хотела. У Сережки я дачу не отнимаю. Но квартиру трогать не дам. Пока жив, я здесь хозяин. После меня будете решать по-человечески. Если сможете.
Сергей стоял рядом, красный и молчаливый.
— Пап, я правда не хотел тебя обидеть, — сказал он наконец.
— Ты хотел дыру заткнуть, — ответил отец. — А заткнул мной.
Анна отвернулась, потому что у нее защипало глаза. Отец редко говорил прямо. Обычно ворчал, уходил в шутки, делал вид, что все мелочи. А тут сказал так просто, что даже Сергей опустил голову.
Сергей вернул Лене и Павлу часть денег сразу, часть занял у тестя и принес вечером. Павел, видимо, почувствовав, что перед ним не сумасшедшая семейка, а обычные люди в плохом положении, извинился перед отцом и сам вынес их чемоданы через два дня. Лена перед уходом вымыла плиту до блеска и оставила на столе пирог с капустой.
— Не откуп, — сказала она Анне. — Просто я, когда нервничаю, пеку.
— Опасное свойство, — ответила Анна. — Я когда нервничаю, разговариваю. Все вокруг почему-то страдают.
Они обе улыбнулись.
На четвертый день Сергей принес деньги на лекарства и чеки. Положил на стол.
— Вот.
— Спасибо, — сказал отец.
— Я еще с банком договорился. Машину продам. Без такси проживу.
Анна стояла у плиты, мешала суп.
— Взрослеешь, братец. Поздно, но зрелищно.
— Ты тоже не сахар, — буркнул он.
— Я знаю. Сахар вреден, особенно после пятидесяти.
Отец засмеялся и закашлялся. Анна тут же подала воду.
После этого Сергей приходил каждый день. Сначала из чувства вины, потом, кажется, по привычке. Покупал продукты, возил отца на перевязки, чинил кран, который тек уже год и пел по ночам тоненько, как комар. Анна не спешила прощать. Прощение вообще не пирожок, его на бегу не проглотишь. Она смотрела, как брат моет пол в коридоре, как отец делает вид, что не замечает, как ему приятно, и думала: может, человеку иногда надо больно увидеть себя со стороны, чтобы перестать быть удобным бедствием для родных.
Через неделю квартира снова стала отцовской. Папина кружка вернулась на нижнюю полку, как и положено. Халат висел на крючке в ванной. Фикус, искусственный страдалец, Анна протерла от пыли и поставила на подоконник. Зинаида Марковна заходила с творожниками и сообщала новости подъезда.
В последний вечер перед отъездом они с отцом сидели на кухне. За окном мокрый снег цеплялся за фонарь. На столе стояли две чашки чая, блюдце с сушками и мамины янтарные серьги. Анна не стала их увозить сразу. Положила рядом, чтобы привыкнуть.
— Ты на Сережку не злись всю жизнь, — сказал отец.
— Пап, я на всю жизнь не планирую. У меня и так график плотный.
— Он дурак, но не чужой.
— Чужие иногда честнее бывают.
— Бывают. Но чужих проще выгнать. С родными труднее.
— Я буду приезжать чаще, — сказала она.
— Не надо из чувства вины.
— Из чувства ума. Оно у меня иногда просыпается.
Отец усмехнулся.
— И мужа своего привози. Он хороший, только молчит много.
— Я ему уже сказала. Пусть тренируется говорить.
На следующий день Сергей приехал отвезти ее на вокзал. В машине пахло елочкой-освежителем и мокрыми ковриками.
— Ань, — сказал он, когда они остановились у входа. — Спасибо, что не пошла сразу в полицию.
— Не благодари раньше времени. Я папку сфотографировала.
— Я серьезно.
Она посмотрела на него. Под глазами у брата залегли тени. Впервые за долгое время он не улыбался своей мальчишеской улыбкой, которой обычно выкручивался из всего, от разбитой люстры до невозвращенного долга.
— Сереж, я тоже серьезно. Еще раз попробуешь решить за папу, я буду не сестра, а стихийное бедствие.
— Прости.
Она ответила не сразу.
— Делами проси, Сереж.