Каждое утро, около семи, Юрка просыпался сам. Будто внутри у него был маленький будильник, который шептал: «Вставай, сейчас Лёха включит игру».
В квартире было тихо. На кухне гудел холодильник, за стеной кто-то кашлял. В зале спала Оксана. От неё пахло табаком и вчерашним перегаром. Юрка знал: будить её нельзя. Если разбудить — день сразу станет плохим.
Он босиком пробирался к старому пузатому телевизору. Нажимал кнопку, убавлял звук почти до нуля и выдвигал панельку настройки. Потом начинал крутить маленькое колёсико.
На экране шёл белый снег. Не настоящий, а телевизионный — колючий, шипящий. Юрке казалось, что там, за этим снегом, живёт другой мир. Нужно только поймать его правильно.
И вот среди ряби появлялось цветное пятно. Юрка замирал, крутил медленнее. Ещё чуть-чуть — и на экране возникал маленький усатый человечек в красной шапке.
«Дэнди».
Не их. У них своей приставки не было. Это Лёха с третьего этажа играл по утрам, когда его папа уходил на работу. А Юрка поймал его игру по антенне и теперь просто смотрел.
Иногда смотреть было почти как играть. Почти.
В дверях появилась Ленка — сонная, лохматая, босая.
— Юрка, а что это за мультик?
— Не мультик, — прошептал он. — «Дэнди».
— Так у нас же нет «Дэнди»!
— Тише. Это Лёха играет. А я поймал.
Ленка села рядом на холодный пол и уставилась в экран. Усатый человечек прыгал по черепахам, собирал монетки, лез в трубы.
— А черепахам больно? — спросила Ленка.
Юрка раньше об этом не думал.
— Не знаю. Так надо.
— А зачем он всё время бежит?
Юрка пожал плечами. Может, там, в конце, его кто-то ждёт. Может, если добежать до замка, всё станет хорошо.
Вдруг экран мигнул и рассыпался серым шумом.
— Настрой обратно! — попросила Ленка.
Юрка покрутил колёсико, но игры больше не было.
— Всё. Лёха выключил.
— А давай к нему пойдём и попросим поиграть?
— Он ни с кем не играет. И из дома почти не выходит.
— Почему?
Юрка помолчал.
— Оксана говорила, ему ноги оторвало миной.
Ленка нахмурилась. Она пыталась понять это по-своему, по-детски. Как будто ноги — это рукава у куртки: оторвались, и их можно пришить обратно.
— А кто мину положил?
— Чехи, — повторил Юрка взрослое слово, которого сам не понимал.
Чехия была где-то далеко. А Лёха жил раньше на Кавказе. Но взрослые часто говорили так, будто одно слово всё объясняет.
Ленка вздохнула:
— Жалко его. А «Дэнди» ему подарили, чтобы он не плакал?
Юрка не ответил. Он думал о том, что у Лёхи есть приставка, новая квартира, пенсия и папа. А у них денег почти нет, Оксана пьёт, а папу Юрка почти не помнил.
Ему стало стыдно, но он всё равно подумал: Лёхе хоть что-то дали.
Ленка встала и уже из дверей спросила:
— Юрка, а если нам тоже ноги оторвёт, нам подарят «Дэнди»?
Она спросила серьёзно. Просто хотела понять правила взрослого мира.
Юрка посмотрел на шипящий экран.
— Это вряд ли.
Ленка ушла. А Юрка остался сидеть на полу и смотреть в белую рябь. Он ещё не понимал, что нельзя завидовать чужой беде. Что за приставку, квартиру и пенсию Лёха заплатил слишком страшную цену.
Юрка просто был ребёнком. И ему казалось, что жизнь — это игра, где кому-то дают бонусы, а кому-то сразу ставят самый трудный уровень.
-------------------------------------------------------------------------------------
Друзья, я вас не забываю.
Если меня стало чуть меньше здесь — это не потому, что я пропал, охладел или ушёл в монастырь молчания. Просто я сейчас занят большим, очень личным и страшно вдохновляющим проектом.
Я пишу роман.
Историю о лете 1999 года, дворе у бабушки, мальчишеской дружбе, заброшках, кострах, играх, страхе быть лишним и том детстве, которое в памяти кажется тёплым, а если присмотреться — оказывается куда сложнее и больнее.
Это огромная работа. Она меня вдохновляет, пугает, треплет, поднимает и заставляет снова и снова возвращаться к тексту. Иногда кажется, что я не пишу эту историю, а просто иду за ней следом — по пыльному двору, мимо качелей, сарая и старой котельной.
Так что я здесь. Просто немного в глубине процесса.А по традиции — я вас обнимаю, поднимаю, кружу.
А некоторых, честно говоря, хотел бы ещё и расцеловать.