Лифт снова застрял между двенадцатым и тринадцатым.
Лена привычно ткнула в кнопку «стоп», потом «13», «открыть двери», потом — в панике и раздражении — во всё сразу. Лифт дёрнулся, скрипнул тросами, но остался на месте.
— Прекрасно, — выдохнула она. — Этого еще не хватало.
Пакет с продуктами болезненно врезался в пальцы. Там было всё, что требовала от неё «забота о семье»: курица на запекание, сметана на любимый Борин соус, детские йогурты, «нормальный хлеб, не твой чёрный кирпич», как выражался муж, и пара яблок «чистой совести» — для неё самой, чтобы потом не казалось, что живёт только на чай и остатки.
Лампа в потолке лифта мигнула, вздохнула и зажглась ровнее. Лена машинально посмотрела в зеркало — чтобы убедиться, что выглядит не так устало, как чувствует. Но зеркало было честным. Отросшие корни на когда-то аккуратном блонде, синяки под глазами и та самая складка между бровями, которую мама называла «признаком характера», а Бора — «морщиной, отнимающей у тебя пять лет».
— А у тебя слова ничего, кроме лет, не отнимают, — прошептала Лена, сама удивившись собственной злости.
Она прислонилась к стенке лифта и попыталась дышать ровно. С утра она отработала смену в школе — четыре урока подряд, крикливые пятиклассники, вечное «Марья Алексеевна, а можно в туалет?» и «А он мне ручкой бросил!»; затем побежала в поликлинику с сыном, у которого «чуть-чуть кашель, но послушайте, доктор, вдруг бронхит», потом домой, приготовить, убрать, переодеться, забежать в магазин. И вот финал марафона — застрять в лифте собственного дома, который, кажется, знал её слабые места лучше, чем муж.
Телефон, как назло, был где-то в сумке под пакетом. Лена поставила пакеты на пол, стала копаться. Нашла — экран мигнул уведомлениями: чат класса «5Б — родители», мамин пропущенный, две смски от магазина: «Ваша скидка истекает сегодня», «Не упустите шанс».
Она нажала на значок звонка.
— Служба диспетчера, — ленивый мужской голос прозвучал так, будто его обладателя разбудили.
— Лифт в третьем подъезде, между двенадцатым и тринадцатым. Я застряла. Можно… как-то… — Она осеклась, понимая, что звучит почти виновато.
— Адрес скажите, — вздохнул голос. — Сейчас посмотрим, что там.
Лена продиктовала. В трубке зашуршали бумаги, кто-то зевнул.
— Мастер будет минут через сорок. Раньше никак.
— Через сорок?! — вырвалось у неё. — Я… мне надо домой, ребёнок один…
— Женщина, у нас заявок — как у вас в школе двоечников. Живёте на тринадцатом, должны быть подготовлены к неожиданностям, — хмыкнул диспетчер. — С вами всё в порядке? Свет есть, воздух есть?
— Есть, — сухо сказала Лена.
— Вот и хорошо. Если станет плохо — кнопка «связь». Сидите спокойно.
Связь оборвалась. Лена уставилась на телефон, словно тот был виноват.
Сын, Денис, действительно сидел дома один. Ему было уже двенадцать, и она понимала, что это не трёхлетний малыш, но всё равно внутренне вздрагивала, когда закрывала за собой дверь. В детстве её саму оставляли одну на целые выходные — мать на смене, отец в рейсе — и ничего, выжила. Но теперь ей казалось, что мир стал другим, опаснее. Или это она стала другой.
Она набрала номер сына.
— Дэн, ты дома?
— А где мне быть, в космосе? — буркнул он. — Мам, у меня тут контрольная по алгебре, я не могу…
— Я в лифте застряла. Если что — не пугайся, меня скоро вытащат. Ты, главное, газ не трогай, ладно? Я курицу в духовку поставлю, когда приду.
— Ага. — В его голосе не было ни паники, ни особого сочувствия. — А отец когда придёт?
Лена помолчала.
— Не знаю. Сказал, совещание. Поздно, наверное.
— Ясно. — Щёлкнула мышь, зашуршали листы. — Ладно, мам, я уроки делаю. Если что — позвоню.
Связь оборвалась. Лена опустилась на корточки, опершись спиной о стенку лифта. «Если что — позвоню» — это означало «не беспокой меня по мелочам». В этом смысле он был удивительно похож на отчима.
Она встряхнула головой, отгоняя воспоминания. Сколько можно тянуть за собой то, что было двадцать лет назад? Но память — упрямая штука. Тринадцатый этаж пах не только металлом и резиной, но и поездом в плацкарте, затхлыми шторами, сквериком у пятиэтажки в Спасске, где она росла.
Мать тогда сказала это так буднично, будто речь шла о смене штор, а не о смене отца.
— Ленка, ты уже большая, всё должна понимать. Нам с тобой нужно жить лучше. С Колей — ну, с твоим папкой, — она поморщилась, — лучше уже не будет. Он вечно в своих рейсах, вечно с выпивкой, вечно с обещаниями.
Лена сидела на краю дивана, сжимая в руках мягкого зайца, которому было столько же лет, сколько ей. Ей было двенадцать — тот возраст, когда ещё веришь в чудеса, но уже умеешь читать по интонации.
— А с… этим… будет лучше? — спросила она, не произнося имени человека, который всё чаще стал появляться в их крохотной кухне, приносить «дефицит» и говорить ей: «Ну что, Лена, на кого учиться будешь? Юристом? Надо сразу думать».
— С Юрой мы будем жить как люди, — уверенно сказала мама. — Он перспективный. Он меня любит. И к тебе относится хорошо.
Лена промолчала. Юра действительно относился «хорошо». Слишком правильно, слишком выверено. Он не повышал голоса, не пах бензином, не путал дни. Но рядом с ним мать как будто становилась другой — голос натянутый, улыбка чуть-чуть напряжённая, словно она играла роль в спектакле про счастливую семью.
Когда через полгода они переехали в двухкомнатную квартиру, подаренную «Юриными связями», Лена впервые попала на настоящий лифтец — скрипучий, с облезлым зеркалом, но всё же лифт. Тогда она впервые услышала мамину фразу, произнесённую с полушутливой гордостью:
— Вот видишь, Ленка, теперь мы живём не хуже людей.
Настоящая жизнь «не хуже людей» началась с записки на холодильнике:
«Лена, ты старшая. Я задержусь. Юра ужин в микроволновке. С Денисом погуляй. Мама».
Денис тогда был трёхлетним. Младший брат, которого она, подросток, сама же и укладывала, кормила, вела в сад, сидела на лавочке с другими бабушками. Юра называл её «наша помощница», мама — «моя опора». Лена много лет думала, что быть «опорой» — это почётно. Пока не поняла, что на опоры удобно всё взваливать.
Сейчас всё повторялось, только в другом декоре: другой город, другое кольцо на безымянном пальце, другой мужчина, но та же записка на холодильнике, только в виде сообщений в мессенджере.
Лифт тихо скрипнул, будто подтверждая её мысли. Лена усмехнулась. Если бы она рассказывала это своим девчонкам на уроке литературы, получилось бы почти символично: застряла между этажами, между прошлым и будущим, между решением «терпеть» и решением «выходить».
Телефон завибрировал. Сначала она подумала, что это мастер, но на экране было: «Борис».
— Ну? — голос мужа был уставшим, но в нём слышался привычный оттенок раздражения, будто она уже сделала что-то неправильно.
— Я в лифте застряла. Между двенадцатым и тринадцатым. Мастер будет через сорок минут.
Он помолчал.
— Опять этот лифт… Ты диспетчеру звонила?
— Да.
— Денис дома?
— Да. Алгебру делает.
— Ну и ладно. — Он вздохнул. — Я, похоже, задержусь. У нас тут…
Она уже знала эту фразу. «У нас тут» могло означать всё, что угодно: сидят в кабинете и обсуждают новый договор, отмечают чей-то день рождения, играют в «танчики» в телефоне. Всё, кроме «я скоро буду дома».
— Ты курицу купила? — вдруг спросил он.
Лена посмотрела на пакет у ног.
— Купила.
— Хорошо. Сделай в рукаве, как в прошлый раз. Я тогда хоть поем нормально.
Хотя бы. Она услышала не только слово, но и подтекст: «всё остальное у тебя получается так себе».
— Я в лифте, Боря, — напомнила она. — У меня сейчас другие задачи.
— Ну, тебя же вытащат. Всё, у меня совещание. Не пропадай.
«Не пропадай» — это было его любимое. Сказать «держись», «ты справишься», «я потом позвоню» — это как будто слишком эмоционально. А вот «не пропадай» — нейтрально, без обязательств.
Связь оборвалась. Лена снова присела на пол и обхватила колени руками. В голову полезла глупая мысль:
«А если лифт сорвётся?»
Она тут же отогнала её. В детстве она боялась, что отец не вернётся из рейса. Боялась не потому, что любила его без памяти — к десяти годам она уже видела все его срывы и провалы, — а потому, что тогда мать окончательно сломается. Сейчас ситуация была почти зеркальной, только роли поменялись.
Она закрыла глаза и попыталась представить, что было бы, если бы… если бы она тогда, двадцатилетняя, не пошла в ЗАГС с Борей. Если бы сказала: «Нет, я не хочу жить, как мама. Не хочу сама платить за чью-то «перспективность». Мирно, тихо, без скандала. Просто не хочу».
Они познакомились на новогодней корпоративной вечеринке школы. Лене было двадцать четыре, она пришла туда в пятисотый раз по инерции: «Ну, надо же быть в коллективе». Громкая музыка, столы со смешной нарезкой, шампанское по талонам — всё как обычно. Ничего, что заставило бы сердце подпрыгнуть.
Пока не появился он.
Борис пришёл позже всех — в модной рубашке, с густыми тёмными волосами, с лёгкой небритостью, которая смотрелась не неопрятно, а будто он только что сошёл с рекламного щита. Он был новым завхозом, но вёл себя так, словно это он директор школы. Девчонки с начальных классов сразу начали перешёптываться.
— Это кто? — спросила Лена у Светки, бьющей чай в термос.
— Новый. Отдел снабжения. От района, говорят. Разведён. — Светка значимо подняла брови. — Не проворонь, Ленка. Ты у нас самая приличная.
Лена отмахнулась. Она тогда ещё жила с мамой и Юрой в той самой «не хуже людей» квартире, только уже доля был выделена: Юра честно оформил ей маленькую комнатушку и сказал: «Вот, Леночка, теперь у тебя есть своё». А у неё действительно было своё — маленькое окно на серый двор и голос из кухни:
«Ты, главное, не залетай. Нам ещё тебя учить».
Борис оказался не только «снабженцем», но и прекрасным рассказчиком. За столом он сыпал шутками, знал тосты, пил мало, но уверенно. Лена почувствовала, что он несколько раз задержал на ней взгляд — спокойно, оценивающе, будто выбирал новую модель телефона. Ей это было и неприятно, и одновременно — странно приятно. Она так давно не чувствовала себя объектом интереса, а не объектом заботы.
— А вы у нас кто? — спросил он в какой-то момент, когда танцы разогнали самые шумные компании на середину зала.
— Учитель русского и литературы, — ответила она, вдруг смутившись собственной формулировки. «Учитель» — звучало так взрослым, а ей в душе ещё казалось, что она школьница.
— Ого. — Он уважительно кивнул. — Тогда надо с вами держаться поближе, а то я иногда ставлю запятые по вдоху.
Она улыбнулась. Шутка была старой, но в его исполнении прозвучала забавно.
— А вы… — она чуть замялась, — снабженец?
— Можно и так сказать. Я всё, что вы здесь видите, выбил, привёз, поставил. — Он обвёл рукой зал. — Я человек полезный.
Этот вечер закончился тем, что он проводил её до дома — до самого подъезда, хотя она несколько раз говорила: «Дальше не надо». Он шёл рядом, рассказывал про какие-то свои авантюры с тендерами, про молодого начальника в управе, который «ничего не понимает, а понты — выше крыши». Лена слушала и думала: «Вот он какой — мужчина, у которого всё под контролем. Не как папа. Не как Юра с его молчаливой усталостью».
На прощание Борис сказал:
— Давайте номер телефона. Мало ли, вдруг пропадёте в учительской. Надо будет вас выручать.
Она записала. И потом долго смотрела на эти цифры в телефоне, не решаясь ни удалить, ни позвонить первой.
Он позвонил через три дня. Позвал «просто попить кофе» в небольшое кафе у парка. Потом был кинотеатр, прогулка по набережной, первое робкое «мне с тобой спокойно» и потом уже — его слова, произнесённые так уверенно, будто он озвучивал давно принятое решение:
— Лен, выходи за меня. Ну сколько можно тебе с мамой жить? Тебе своя семья нужна. Я о тебе позабочусь.
Она кивнула. Как будто всю жизнь ждала именно этой фразы: «Я о тебе позабочусь». Тогда ей казалось, что это что-то из сказки — когда за тебя отвечают, за тебя решают. Она не заметила, как между «о тебе» и «за тебя» стирается граница.
ЗАГС был скорым, свадьба — маленькой, зато красивой. Мама плакала, Юра ждал, когда можно будет уйти, чтобы не задерживаться «на всех этих праздниках». Борис держал её за руку крепко-уверенно, как будто он невесту не ведёт, а переносит через что-то опасное.
Тринадцатый этаж они выбрали сами: квартира была дешёвой «из-за суеверий», но с огромной лоджией и видом на речку. Лена тогда смеялась:
— Что нам какой-то этаж? Мы же вместе.
Теперь, сидя на холодном полу лифта, она впервые поймала себя на мысли: а когда именно из «вместе» получилось «он сверху, я снизу»? В какой момент тринадцатый этаж стал не про «вид на реку», а про «как ты туда доберёшься, если лифт сломается»?
Лифт дёрнулся так резко, что Лена ухватилась за поручень. Кабина чуть опустилась вниз, потом медленно, со скрипом, поползла вверх. Словно кто-то невидимый, тяжело вздыхая, поднимал её руками.
На тринадцатом двери открылись рывком. Лена чуть не перешагнула через собственный пакет, так спешила выбраться. Коридор встретил её знакомым запахом — пылью, чем-то жареным от соседей, старым линолеумом. И всё равно это был запах дома.
Она подняла пакет, дошла до своей двери. Замок провернулся с лёгким сопротивлением — надо будет попросить кого-то смазать, мелькнула мысль. «Попросить кого-то» раньше означало «попросить Бориса», теперь всё чаще означало «вызвать мастера, заплатить, потом подумать, куда урезать».
Денис сидел за столом, в наушниках, перед монитором, заваленным тетрадями. На экране мелькали какие-то формулы.
— Жива? — спросил он, не снимая наушников.
— Вроде, да. — Она поставила пакет на стол. — Не страшно было?
— Мам, я не маленький. — Он на секунду снял наушник. — Ты же сказала, что тебя вытащат.
— Ну, вытащили, — кивнула она. — Алгебру сделал?
— Почти. Синусы добиваю.
Её сердце сжалось от какого-то странного чувства — смесь гордости и тревоги. Ещё вчера он путал «ш» и «щ», а сегодня «синусы добивает». Время бежит.
— Куда там твой лифт? — спросил Денис уже вскользь, возвращаясь к тетради.
— На соседней ветке ада, — пробормотала Лена, направляясь на кухню.
Она начала раскладывать продукты, чувствуя, как внутри застыла всё та же тяжёлая мысль, от которой не спасёшься ни лифтом, ни лестницей: «Так дальше жить нельзя». Она не знала пока, что именно это «дальше» и как выглядит «нельзя», но ощущение нарастало.
В этот момент телефон снова завибрировал. На экране высветилось: «Мама».
Лена вытерла руки о полотенце и ответила.
— Ну, ты где там? — Мамин голос, как всегда, был собранным и чуть-чуть недовольным. — Я тебе звоню-звоню, а ты как партизан.
— Мама, я в лифте застревала, — устало ответила Лена. — Вот только домой попала.
— В лифте, — мама протянула, как будто речь шла о чем-то несерьёзном. — Я тебе говорила: одиннадцатый этаж — это перебор. Ладно бы машину купили…
— Тринадцатый, мама, — машинально поправила Лена.
— Тем более. — Мать вздохнула. — Ну да ладно. Как ты там? Боря что, опять задерживается?
— Да. Совещание.
— У вас одни совещания да праздники, — проворчала она. — Ладно, я по делу. Ты в субботу приезжай. У Юры день рождения. Сосиски пожарим, салат оливье сделаем. Ты ведь давно у нас не была.
Лена закрыла глаза. В субботу. День рождения Юры. Того самого человека, который научил её в шестнадцать лет печь картошку с корочкой, а в восемнадцать — подсовывать маме успокоительные, когда отец исчез на две недели. Того самого, кто когда-то сказал: «Ты уже большая. Нам с мамой тоже нужно жить своей жизнью».
— Посмотрю, — тихо сказала она. — У Дэна в понедельник контрольная. Может, не в этот раз.
— Учить можно и у нас, — отрезала мама. — Не отмакивайся. Мы с Юрой ждём. И, кстати, ты очень похудела. Я по голосу слышу. Так жить нельзя, Ленка. Надо уже о себе думать.
Она хотела ответить: «Я всю жизнь о вас думала — о тебе, о Юре, о Борисе, о сыне. Я вообще когда-нибудь имела право думать только о себе?» Но сказала другое:
— Ладно, мам, я подумаю. Потом перезвоню.
Они попрощались. Лена поставила телефон на стол и неожиданно ощутила, как её захлёстывает усталость. Всего лишь лифт, всего лишь полчаса посередине пути — а она чувствовала, будто прошла марафон.
«Надо уже о себе думать» — сказал один человек, чья жизнь давно устроена. «Я о тебе позабочусь» — сказал другой, и теперь каждый вечер приносил домой усталость и недовольство. Между этими фразами где-то потерялась её собственная: «Я хочу».
Она открыла окно. Из проёма потянуло холодным воздухом. Тринадцатый этаж был таким же высоким, как и в первый день, но теперь Лена впервые задумалась, что вид сверху — это не только красиво, но и страшно. Особенно, когда не уверен, выдержит ли лифт.
В коридоре звякнул домофон. Она вздрогнула — слишком рано для Бори, и слишком поздно для курьера. Денис выглянул из комнаты:
— Мам, к нам кто-то.
Лена взяла трубку.
— Алло?
— Лена? — в динамике прозвучал голос, который она не слышала двенадцать лет. — Это… Коля. Можно подняться?
Она не сразу поняла, кто это. И только потом сердце ухнуло вниз, в ту же шахту лифта: Коля. Отец.
продолжение