Телефон зазвонил в половине седьмого утра, и Нина не сразу поняла, кто это. Голос был женский, незнакомый, с такой уверенной интонацией, будто звонившая имела полное право будить чужих людей до завтрака.
— Это Нина Сергеевна? Невестка Геннадия Павловича Астахова?
Нина села на кровати. Муж Костя ещё спал, отвернувшись к стене, и одеяло сползло на пол. Она машинально подняла его, накинула ему на плечо.
— Да. А кто спрашивает?
— Меня зовут Жанна. Я дочь Геннадия Павловича. От первого брака.
Нина промолчала. Не потому что удивилась. Она знала, что у свёкра была дочь. Просто за одиннадцать лет брака с Костей эта Жанна ни разу не появилась. Ни на свадьбе, ни на юбилее отца, ни когда он лежал в больнице после инсульта. Ни разу.
— Мне нужно обсудить вопрос наследства, — продолжила Жанна. — Я буду у вас завтра в двенадцать. Со мной будет юрист.
И повесила трубку.
Нина ещё секунд десять держала телефон у уха. На экране погасла надпись «неизвестный номер». В кухне капала вода из крана, который Костя третью неделю обещал починить.
Геннадий Павлович умер девять дней назад. Тихо, во сне, в своей комнате. Жены у него уже давно не было. Мать Кости умерла несколько лет назад, родители Геннадия Павловича тоже давно ушли, поэтому из близких наследников оставались только дети - Костя и Жанна. Той самой комнате, которую Нина с Костей отремонтировали два года назад, когда стало понятно, что одному ему жить уже нельзя. Забрали к себе, в двухкомнатную на Ферганской. Нина тогда переселила шестилетнюю Дашу к себе в спальню, а свёкру отдали детскую.
Даша не жаловалась. Она вообще редко жаловалась, характер не тот. Просто однажды Нина нашла под подушкой записку, написанную крупными кривыми буквами: «Мама, а когда дедушка выздоровет и я вернусь к себе?» Нина убрала записку в карман фартука и забыла про неё. Вспомнила только через полгода, когда фартук полез в стирку.
Дедушка не выздоровел.
Последние полтора года были тяжёлыми. Геннадий Павлович плохо ходил после второго инсульта. Левая рука почти не работала. Он стеснялся, злился, иногда отказывался есть. Нина кормила, мыла, стирала, возила к врачам, сидела рядом ночами, когда ему было плохо. Костя помогал, но Костя работал вахтой, две недели через две. И когда его не было, всё держалось на Нине.
Она не считала это подвигом. Просто так получилось. Свёкор был нормальным человеком. Не злым, не вредным. Просто старым и больным. Иногда, когда ему становилось получше, он сидел на кухне и смотрел, как Нина готовит. Молчал. Потом говорил: «Каша сегодня хорошая». И это было всё. Но ей почему-то хватало.
Косте она рассказала про звонок за завтраком. Он намазывал масло на хлеб и остановился с ножом в воздухе.
— Жанна?
— Да.
— Она что, объявилась?
Нина пожала плечами.
— Объявилась. С юристом.
Костя положил нож. Посмотрел в тарелку. Потом встал, подошёл к окну и долго стоял так, глядя во двор. Во дворе ничего интересного не было: детская площадка, мусорные баки, чья-то серая машина с треснувшим бампером.
— Я её не видел лет пятнадцать, — сказал он не оборачиваясь. — Может, больше. Она старше меня на двенадцать лет. Когда мама с отцом поженились, Жанна уже была взрослая. Уехала в Краснодар. Потом ещё куда-то. Она с отцом не общалась.
— Совсем?
— Почти. Звонила иногда на Новый год. Может, не каждый. Я точно не помню.
Он потёр лицо ладонью.
— А теперь с юристом.
Нина допила чай. Он уже остыл, но она всё равно допила. Привычка.
— Костя, а завещание?
— Что завещание?
— Отец оставил завещание?
Он повернулся.
— Я не знаю. Честно. Он мне не говорил. Я... я не спрашивал.
Нина кивнула. Спрашивать умирающего отца про завещание Костя не мог. Не умел. Не такой он человек. Это Нина понимала. И не злилась. Просто подумала, что завтра в двенадцать они будут выглядеть как люди, которые вообще ничего не знают. А напротив них сядет женщина с юристом и папкой.
Кстати, про папку Жанна не упоминала. Но Нина почему-то была уверена, что папка будет.
Жанна приехала без пяти двенадцать. Нина выглянула в окно и увидела, как из такси выходят двое: женщина лет пятидесяти пяти в бежевом плаще и мужчина помоложе, в тёмном пиджаке. Мужчина нёс портфель. Женщина несла выражение лица.
Этого выражения Нина не забудет. Такая спокойная, собранная уверенность. Как у человека, который заранее знает, чем закончится разговор.
Дверь открыл Костя. Жанна вошла, посмотрела на него, кивнула. Не обняла. Не сказала «соболезную». Просто кивнула.
— Здравствуй, Константин.
— Здравствуй.
Мужчина в пиджаке протянул руку.
— Артём Викторович. Я представляю интересы Жанны Геннадьевны.
Костя пожал ему руку. Нина заметила, что Костины пальцы были в муке. Он утром зачем-то полез доставать формы для выпечки из верхнего шкафа, хотя никто не просил. Нервничал.
Они сели на кухне. Нина предложила чай. Жанна отказалась. Юрист тоже. Нина всё равно поставила чайник, потому что ей нужно было чем-то занять руки.
— Я буду говорить прямо, — сказала Жанна. — Отец владел двухкомнатной квартирой на Суздальской. Она приватизирована в девяносто четвёртом. Я его дочь, наследница первой очереди.
Она достала из сумки бумаги. Нина не видела подробностей, но заметила логотип какого-то юридического бюро в углу.
— Квартира на Суздальской оценивается примерно в пять с половиной миллионов, — продолжила Жанна. — Я готова обсуждать варианты. Но квартира принадлежит мне по закону. И Константину, разумеется, как сыну. Пополам.
Артём Викторович кашлянул.
— Если нет завещания, наследство делится между наследниками первой очереди в равных долях, — сказал Артём Викторович. — Насколько я понимаю, супруги у Геннадия Павловича нет, родители умерли, поэтому в этой ситуации остаются двое детей: Жанна Геннадьевна и Константин Геннадьевич.
Нина стояла у плиты. Чайник ещё не закипел. Она смотрела на Жанну и думала про Геннадия Павловича. Про то, как он сидел на этой кухне и говорил «каша сегодня хорошая». Про то, как Жанна ни разу не приехала.
Но промолчала.
Костя тоже молчал. Он сидел, сцепив руки, и смотрел на стол. На столе лежала клеёнка с мелкими вишенками, края кое-где потрескались.
— Я так понимаю, — Жанна посмотрела на брата, — что квартиру на Суздальской вы сдавали?
— Да, — сказал Костя. — Последние три года. Когда отец переехал к нам.
— И деньги за аренду?
— Шли на его содержание. Лекарства, врачи, памперсы. Это дорого.
Жанна чуть наклонила голову.
— У вас есть документы? Чеки?
Костя посмотрел на Нину. Нина открыла ящик под подоконником и вытащила пакет. Обычный пакет из «Пятёрочки», в котором лежали аптечные чеки, квитанции из поликлиники и листочки с записями. Она вела записи расходов в обычной школьной тетрадке, в клеточку. Не потому что собиралась кому-то показывать. Просто привыкла считать.
Пакет она положила на стол. Жанна посмотрела на него, но не тронула.
— Это, конечно, хорошо, — сказала она. — Но к вопросу наследства это отношения не имеет.
Чайник закипел. Нина выключила газ и налила себе чай. Руки не дрожали. Она удивилась этому.
После ухода Жанны Костя долго сидел на кухне. Нина убрала чашку, протёрла стол, вымыла сахарницу. Сахарница была старая, ещё от свекрови, с отколотым краем.
— Она даже не спросила, как он жил, — сказал Костя.
Нина повесила полотенце на крючок.
— Не спросила.
— Не спросила, где похоронен. Не спросила, болел ли. Ничего.
Он провёл пальцем по клеёнке, по трещине.
— Пришла делить.
Нина села напротив.
— Костя, нам нужно к нотариусу. Узнать, есть ли завещание.
— Я знаю.
— Завтра поедем?
Он кивнул. Потом встал, ушёл в комнату и закрыл дверь. Нина слышала, как он сел на кровать. Пружины скрипнули. Больше ничего.
Даша пришла из школы в три. Сбросила рюкзак в коридоре, как всегда, и крикнула:
— Мам, а обед есть?
— Есть, грей суп.
Даша заглянула на кухню, посмотрела на мать, что-то поняла и не стала задавать вопросов. Восемь лет, а уже умеет читать лица. Нина не знала, радоваться этому или нет.
Нотариальная контора находилась на первом этаже жилого дома, между парикмахерской и магазином сантехники. В коридоре пахло чем-то сладковатым, может быть, от парикмахерской. На стене висела табличка с графиком приёма, один угол отклеился.
Их приняла Людмила Борисовна, женщина с короткой стрижкой и очками на цепочке. Она долго искала что-то в компьютере, потом попросила паспорт Кости, потом снова уставилась в монитор.
Нина сидела рядом и разглядывала стол. На столе стоял стакан с ручками, блюдце с остатками печенья и степлер. Степлер был розовый, неожиданно весёлый для нотариальной конторы.
— Так, — сказала Людмила Борисовна. — Астахов Геннадий Павлович, тысяча девятьсот сорок восьмого года рождения. Дата смерти двенадцатое марта две тысячи двадцать шестого.
Костя кивнул.
— Завещание имеется.
Нина почувствовала, как у неё холодеют ладони. Она положила руки на колени и сжала пальцы.
— Составлено четырнадцатого октября две тысячи двадцать четвёртого года. Удостоверено нотариусом Рябцевой Еленой Игоревной.
Людмила Борисовна подвинула к себе папку, раскрыла, пробежала глазами текст. Потом посмотрела на Костю поверх очков.
— Вы хотите ознакомиться сейчас?
— Да.
Она протянула лист. Костя взял его обеими руками. Нина видела, что пальцы у него белые, будто он держал что-то очень холодное.
Он читал долго. Дольше, чем нужно для одной страницы. Нина не заглядывала. Ждала.
Костя положил лист на стол. Провёл ладонью по лицу. Потом сказал:
— Можно, жена тоже прочитает?
— Конечно.
Нина взяла лист. Буквы немного расплывались, она моргнула, сфокусировалась.
Текст был короткий. Сухой, нотариальный, почти без человеческого голоса. Геннадий Павлович завещал квартиру на Суздальской улице своей невестке, Астаховой Нине Сергеевне.
Не сыну. Не дочери. Невестке.
Нина перечитала. Потом ещё раз. На третий раз подвинула лист обратно к нотариусу, будто он жёгся.
— Это... правильно? — спросила она.
Людмила Борисовна кивнула.
— Вопрос обязательной доли нотариус проверит отдельно, если кто-то заявит такие права. Но само завещание составлено правильно. Костя сидел неподвижно. Нина повернулась к нему.
— Ты знал?
— Нет.
— Правда не знал?
— Нин. Я не знал.
Она поверила. По его лицу было видно, что он не врёт. По тому, как он держал руки. По тому, как смотрел мимо неё, в стену, где висел календарь с чьим-то старым расписанием.
Домой ехали молча. В маршрутке было душно, кто-то ел пирожок, и запах теста мешался с бензиновым. Нина смотрела в окно. На стекле кто-то пальцем нарисовал букву «Ж». Может быть, ребёнок. Может быть, взрослый от скуки.
Она думала не о квартире и не о деньгах. Радости не было. Было странное тяжёлое чувство, будто ей передали не имущество, а чью-то последнюю благодарность, которую теперь надо было как-то выдержать. О том, как он это решил. Когда. Сидел ли он тогда на кухне и молчал, как обычно, а потом поехал к нотариусу? Или это была не спонтанная мысль, а долгое решение?
Октябрь двадцать четвёртого. Это за полтора года до смерти. Тогда он уже плохо ходил, но ещё мог выходить с палочкой. Нина вспомнила, что в октябре он однажды попросил её вызвать такси. Сказал, что хочет съездить в поликлинику за справкой. Она предложила поехать вместе, он отказался. «Я сам, Нина. Не маленький».
Наверное, он ездил не в поликлинику.
Эта мысль была странной. Не радостной, не грустной. Просто странной. Как будто человек, которого она кормила кашей и водила в туалет, всё это время принимал решения, о которых она не знала. Жил свою внутреннюю жизнь. Имел право.
Ну конечно, имел.
Жанна позвонила через два дня. На этот раз голос был другим. Жёстче. Суше.
— Я знаю про завещание, — сказала она без предисловий.
— Откуда? — спросила Нина.
— Мы подали заявление нотариусу. Там и выяснилось. Пауза.
— Я буду оспаривать.
Нина стояла в коридоре. Даша за стенкой смотрела мультики, было слышно какую-то весёлую музыку.
— На каком основании?
— На том основании, что отец не мог принимать адекватные решения. Он перенёс два инсульта. У него были когнитивные нарушения.
Нина прислонилась к стене. Обои были старые, в мелкий цветочек. Один край отходил, Даша там что-то ковыряла.
— У него не было когнитивных нарушений.
— Это решит экспертиза.
— Жанна, он был в ясном уме. До последних месяцев. Он читал газеты, смотрел новости, спорил с Костей про политику. Он сам одевался, сам ел, сам просил вызвать такси, когда ему нужно было куда-то поехать.
— Вы заинтересованное лицо, — сказала Жанна. — Ваши слова ничего не значат.
Музыка из мультика стала громче. Нина прикрыла дверь в комнату.
— Жанна, вы не приезжали к отцу одиннадцать лет.
— Это не имеет юридического значения.
— Может, и не имеет. Но имеет человеческое.
Жанна помолчала. Потом сказала:
— Мне не нужны ваши нравоучения. Я приеду в пятницу. С документами.
И снова повесила трубку.
Нина убрала телефон в карман. Посмотрела на свои руки. Ногти были коротко стрижены, на указательном пальце маленький порез от ножа. Вчера резала капусту и отвлеклась.
Она вернулась на кухню и села. На подоконнике всё ещё лежал тот самый пакет с чеками. Нина вытащила тетрадку. Открыла.
Первая запись: «Ноябрь 2023. Памперсы, 1800. Лекарства, 4200. Такси в больницу, 650».
Она листала страницы. Почерк местами съезжал, местами был ровный. Зависело от того, записывала она на кухне или на коленке в коридоре, пока ждала свёкра у кабинета врача.
После третьей страницы Нина закрыла тетрадку и положила обратно в пакет.
Не в этом дело. Совсем не в этом.
В пятницу Жанна приехала не одна. С ней был всё тот же Артём Викторович и ещё одна женщина, которую Жанна представила как Ирину, свою подругу. Зачем нужна была подруга, Нина не поняла. Может, для моральной поддержки. Может, как свидетель. Ирина села в углу кухни и молча достала телефон.
Артём Викторович разложил на столе бумаги. Нина заметила, что он подвинул сахарницу, чтобы освободить место. Сахарница с отколотым краем. Свекровина.
— Мы подготовили основание для оспаривания завещания, — начал он. — Статья 177 Гражданского кодекса. Сделка, совершённая гражданином, не способным понимать значение своих действий.
Он говорил ровно, профессионально. Нина слушала и одновременно смотрела на его руки. Руки были ухоженные, с коротко стриженными ногтями. На безымянном пальце обручальное кольцо.
— Для этого нужна посмертная психолого-психиатрическая экспертиза, — продолжил Артём Викторович. — Мы запросим медицинские документы. Два инсульта, это серьёзное основание.
Костя сидел рядом с Ниной. Он почти не говорил с самого начала. Только когда юрист замолчал, Костя поднял голову.
— Отец был нормальный. Он знал, что делает.
— Это не вам решать, — сказала Жанна.
— А кому? Тебе? Ты его не видела пятнадцать лет.
— Двенадцать.
— Даже если двенадцать. Это что-то меняет? Ты не знаешь, каким он был последние годы. Жанна выпрямилась. Что-то изменилось в её лице. Совсем чуть-чуть. Нина это заметила, потому что смотрела внимательно.
— Я знаю, какой он был, — сказала Жанна тихо. — Я его дочь.
— Ты его дочь, которая ни разу не приехала, — Костя не повышал голос. — Когда он болел, когда лежал в больнице, когда не мог встать с кровати. Где ты была?
Ирина в углу перестала листать телефон. Артём Викторович чуть отодвинулся от стола.
Жанна молчала. Секунду, две, три.
— У меня своя жизнь, — сказала она. — У меня семья в Краснодаре. Двое детей. Я не могла всё бросить.
— А Нина могла?
Он сказал это тихо, но Нина услышала в его голосе то, чего ей давно не хватало: не оправдание, не жалость, а простую защиту.
Это было первое, что Костя сказал про неё. Нина почувствовала, как у неё сжалось горло. Не от обиды. От чего-то другого.
— Нина не родная ему, — ответила Жанна. — Она невестка. А я дочь.
— Он ей квартиру завещал. Не тебе. Не мне. Ей. Может, это что-то значит?
Жанна встала. Стул скрипнул по полу.
— Это значит, что его обработали. Старого больного человека убедили подписать бумагу.
Нина до этого молчала. Сидела, держала чашку с остывшим чаем и слушала. Но после этих слов она поставила чашку на стол. Аккуратно, без стука.
— Жанна.
Та повернулась.
— Я не обрабатывала вашего отца. Я его мыла. Я стирала его бельё. Я ездила за его лекарствами через весь город, потому что в ближайшей аптеке нужного не было. Я сидела рядом, когда он не мог уснуть. Я отдала ему комнату своей дочери.
Она не кричала. Говорила спокойно. Даже тише обычного.
— Я не знала про завещание. Я узнала три дня назад, так же как и вы. Если бы он завещал всё вам, я бы не стала оспаривать. Потому что это его решение. Его квартира. Его право.
Жанна смотрела на неё. В глазах было что-то, чего Нина не ожидала. Не злость. Растерянность.
— Я думаю, — добавила Нина, — что он знал, что делал. И если вы хотите доказать обратное, это ваше право. Но экспертиза покажет то, что покажет.
Артём Викторович собирал бумаги. Жанна стояла, держась за спинку стула. Ирина в углу смотрела на Нину с выражением, которое можно было принять за уважение. А может, и нет. Нина не разбиралась в выражениях чужих подруг.
После их ухода Нина мыла посуду и думала. Мысли шли не по порядку. Сначала про Жанну. Потом про дочку, которая скоро придёт из школы. Потом про свёкра. Потом про какой-то рецепт пирога, который она видела в телефоне утром и хотела сохранить, но забыла.
Потом снова про свёкра.
Октябрь двадцать четвёртого. Он попросил вызвать такси. Сказал «справка из поликлиники». А сам поехал к нотариусу. Один. С палочкой. С плохо работающей левой рукой.
Он не попросил помощи. Не рассказал. Не объяснил. Просто сделал.
Нина закрыла кран. Вода стекала с тарелки, которую она держала в руке. Она поставила тарелку на сушилку, промахнулась мимо паза, тарелка съехала. Поправила.
Ей было важно понять одну вещь. Не юридическую. Человеческую. Почему ей, а не Косте? Костя его сын. Родной. Любимый. Именно поэтому Нине было неловко даже думать об этой квартире как о своей. Как будто она получила не подарок, а место, которое по человеческой привычке должно было принадлежать сыну. Нина видела, как свёкор смотрел на Костю, когда тот приезжал с вахты. Смотрел и улыбался, хотя обычно улыбался редко.
Почему не сыну?
Она думала об этом два дня. Потом, уже вечером, когда Даша уснула, а Костя сидел в комнате и смотрел что-то в телефоне, Нина вспомнила один разговор.
Это было месяцев за восемь до смерти Геннадия Павловича. Он сидел на кухне, Нина резала лук. Глаза щипало, она вытирала их тыльной стороной ладони, и от этого щипало ещё больше.
— Нина, — сказал он.
— Да.
— Ты меня прости.
Она перестала резать.
— За что?
— За всё. За то, что навалилась на тебя эта... ситуация. Костя хороший, но он не видит. Мужики не видят. А ты тянешь.
Она не знала, что ответить. Сказала что-то вроде «да ладно вам» или «всё нормально». Что-то пустое, привычное.
А он добавил:
— Я не забуду.
Тогда она подумала, что это просто слова. Старый человек говорит «не забуду», имея в виду «спасибо». Обычная вежливость.
Оказалось, не вежливость.
Жанна подала в суд через три недели. Нина узнала об этом из повестки, которую принёс курьер. Конверт был белый, тонкий, с синей печатью. Нина расписалась, закрыла дверь, положила конверт на тумбочку в прихожей и пошла забирать Дашу из школы.
Конверт лежал на тумбочке два часа, пока она не вернулась.
Суть иска была простой: Жанна Геннадьевна Астахова просила признать завещание недействительным на основании того, что Геннадий Павлович на момент составления документа не мог осознавать значение своих действий.
Нина читала это на кухне. Даша рисовала за столом. Нина сложила повестку, убрала обратно в конверт, конверт положила в тот же ящик, где лежал пакет с чеками.
— Мам, а что это?
— Письмо.
— От кого?
— Из суда.
Даша подняла голову.
— Нас посадят?
Нина не выдержала и засмеялась. Впервые за эти недели.
— Нет, Даш. Нас не посадят.
— А кого посадят?
— Никого. Рисуй.
Даша пожала плечами и вернулась к рисунку. На листе был дом с большими окнами и кот на крыше. Кот был фиолетовый.
Юриста Нина нашла сама. Не через знакомых, не через интернет. Просто зашла в контору на первом этаже соседнего дома, мимо которой ходила каждый день в магазин. Раньше не замечала. А тут увидела вывеску и зашла.
Юриста звали Анна Михайловна. Ей было лет тридцать пять, рыжие волосы собраны в хвост, на столе два монитора и кактус в горшке. Кактус был сухой, явно забытый.
Нина рассказала всё. Анна Михайловна слушала, делала пометки в блокноте. Потом спросила:
— У вас есть медицинские документы Геннадия Павловича?
— Да. Выписки из больницы, справки от невролога, рецепты.
— Привезите всё. Мне нужно посмотреть даты и диагнозы.
Нина кивнула.
— Скажите, — Анна Михайловна постучала ручкой по блокноту, — а в октябре двадцать четвёртого, когда он составлял завещание, он был на учёте у психиатра?
— Нет.
— Были жалобы на память? На ориентацию в пространстве? На неадекватное поведение?
— Нет. Он нормально разговаривал, узнавал всех, помнил имена, даты. Мог рассказать, что было в новостях вчера.
Анна Михайловна записала.
— Это хорошо. Если нет психиатрического учёта и нет зафиксированных когнитивных нарушений на момент составления завещания, оспорить будет сложно.
— Но не невозможно?
— Суд назначит посмертную экспертизу. Эксперты изучат медицинскую документацию. Два инсульта это серьёзно, но инсульт сам по себе не означает недееспособность. Если не было деменции, если неврологические заключения это подтверждают, шансы хорошие.
Нина посмотрела на кактус. Он был совсем маленький, с одним кривым отростком.
— А если экспертиза скажет, что он не мог?
Анна Михайловна помолчала.
— Тогда завещание отменят. И наследство будет делиться по закону. Между детьми.
— Между Костей и Жанной.
— Да.
Нина встала.
— Я привезу документы завтра.
— Хорошо. И ещё.
Нина остановилась у двери.
— Если у вас есть свидетели, которые общались с Геннадием Павловичем в тот период. Соседи, врачи, знакомые. Любой, кто может подтвердить, что он был адекватен. Это пригодится.
Нина кивнула и вышла.
На улице моросил мелкий дождь. Она забыла зонт. Стояла под козырьком парикмахерской рядом и думала, кого можно позвать.
Соседка Валентина Степановна. Она заходила к Геннадию Павловичу пить чай. Редко, раз в месяц, но заходила. Они обсуждали сериалы.
Врач-невролог из поликлиники. Она осматривала его каждые три месяца.
Аптекарша из аптеки на углу. Геннадий Павлович ходил туда сам, пока мог. Она его знала.
Нина достала телефон, хотела записать имена, но пальцы были мокрые от дождя, и экран не реагировал. Она вытерла руки о куртку и набрала: «Вал Степ, невролог, аптека».
Потом убрала телефон и пошла домой.
Следующие два месяца были странными. Нина продолжала жить обычной жизнью. Водила Дашу в школу, готовила, стирала, ходила на работу. Она работала бухгалтером в небольшой фирме по продаже окон, три дня в неделю. Деньги небольшие, но стабильные.
Параллельно она собирала документы. Ездила в поликлинику за выписками, искала старые справки, звонила Валентине Степановне, которая долго не могла вспомнить, когда именно последний раз видела Геннадия Павловича, но потом вспомнила: «Это в сентябре было, перед его днём рождения, он ещё сказал, что хочет пирог с яблоками, но ты же знаешь, я печь не умею».
Анна Михайловна тем временем оформляла возражение на иск. Нина привозила ей бумаги в пакетах. Обычные пакеты, из магазина. Анна Михайловна каждый раз аккуратно перебирала содержимое, сортировала, подкалывала скрепками. Скрепки были обычные, металлические, но одна попалась красная, канцелярская. Нина почему-то это запомнила.
Костя переживал молча. Он вообще был из тех мужчин, которые переживают молча, а потом в самый неожиданный момент говорят что-нибудь такое, от чего становится понятно, что он всё это время думал.
Однажды вечером он сидел на кухне и чистил картошку. Нина мыла пол в коридоре. Даша уже спала.
— Нин.
— А?
— Если суд отменит завещание, мы не будем ругаться с Жанной из-за квартиры.
Нина прислонила швабру к стене.
— Я не собиралась.
— Я знаю. Просто хочу сказать. Эта квартира... она и так наполовину её по закону. Если не по завещанию, так по наследству.
Нина зашла на кухню. Села напротив.
— Костя, это не моё решение. Это твоего отца решение.
— Я знаю.
— И если суд его сохранит, я не буду чувствовать себя виноватой.
Он посмотрел на неё.
— А ты чувствуешь?
Нина не ответила. Взяла из его рук картофелину и очистила быстрее, чем он.
— Иди спать, — сказала она. — Завтра рано.
Он ушёл. Нина дочистила картошку, поставила кастрюлю, вымыла руки. Посмотрела на свои ладони. Кожа на пальцах была красная от горячей воды.
Чувствовала ли она себя виноватой? Она не знала. Наверное, немного. Хотя не понимала, перед кем.
Суд был назначен на июнь. Нина пришла в бежевых брюках и белой блузке, которую купила специально. Не потому что хотела произвести впечатление, а потому что все остальные блузки были или мятые, или с пятном от Дашиного пластилина.
Костя надел рубашку. Нина впервые за долгое время видела его в рубашке не на похоронах.
Жанна сидела на другой стороне зала. Рядом Артём Викторович. Ирины не было. Жанна выглядела усталой. Под глазами тени, волосы не уложены. Нина подумала, что Жанна, наверное, тоже плохо спала.
Судья была женщина лет пятидесяти, строгая, с короткой чёлкой. Она читала документы, листала, делала пометки карандашом. Карандаш был жёлтый, с обкусанным концом.
Анна Михайловна представила позицию Нины: завещание составлено по воле Геннадия Павловича в период, когда он был полностью дееспособен. Медицинские документы не содержат указаний на когнитивные нарушения. Показания свидетелей подтверждают его адекватность.
Валентина Степановна давала показания по видеосвязи, потому что у неё болели ноги и она не могла приехать. Связь была плохая, звук прерывался, и судья три раза просила её повторить.
— Он нормальный был мужчина! — говорила Валентина Степановна громко, как будто громкость могла компенсировать плохой интернет. — Мы с ним сериал обсуждали! Он мне говорил, кто убийца, ещё на третьей серии! Какой это не в уме?
Нина заметила, что судья еле заметно улыбнулась. Или ей показалось.
Артём Викторович представил письменное мнение стороннего специалиста, который на основании медицинской карты предположил, что два инсульта могли привести к снижению когнитивных функций. Он говорил долго, использовал термины, и Нина поймала себя на том, что рассматривает трещину на потолке зала.
Суд назначил посмертную психолого-психиатрическую экспертизу.
Вышли на улицу. Костя закурил. Он бросил пять лет назад, но сейчас взял сигарету у кого-то на крыльце суда.
— Когда будет экспертиза? — спросил он.
— Два-три месяца, — сказала Анна Михайловна.
— Долго.
— Да. Но торопить нельзя.
Костя затянулся. Выдохнул дым. Потом посмотрел на сигарету, будто удивился, что она у него в руке.
— Выброси, — сказала Нина.
Он выбросил.
Экспертиза длилась два с половиной месяца. За это время Нина дважды ездила в бюро, куда запросили медицинские документы. Первый раз отвезла не ту папку, перепутала. Стояла на остановке с синей папкой, которая оказалась Дашиными школьными бумагами. Поехала обратно, злая на себя.
Второй раз всё было правильно. Женщина в бюро приняла документы, расписалась, дала ей копию с печатью. Печать была смазанная, Нина присмотрелась: дата еле читалась. Спросила, нормально ли это. Женщина пожала плечами: «Нормально, картридж кончается».
Результат экспертизы пришёл в сентябре.
Анна Михайловна позвонила.
— Нина Сергеевна, заключение готово.
— И?
Пауза. Нина сжала телефон.
— Экспертиза не выявила оснований считать, что Геннадий Павлович на момент составления завещания не мог понимать значение своих действий.
Нина села. Она стояла в коридоре и села прямо на обувную полку. Полка скрипнула.
— Это значит?
— Это значит, что завещание действительно. Суд, скорее всего, откажет в иске.
Нина сидела на полке и смотрела на ботинки Даши, которые стояли криво, один завалился набок.
— Спасибо.
— Не за что. Приходите на следующее заседание. Дату сообщу.
Нина убрала телефон. Поправила Дашин ботинок. Потом встала и пошла на кухню.
Чайник стоял на плите. Она включила газ и стала ждать.
Второе заседание суда было коротким. Судья огласила результаты экспертизы. Артём Викторович заявил, что его доверительница не согласна и просит назначить повторную экспертизу.
Судья посмотрела на него.
— На каком основании?
Он начал говорить что-то про методологию, про необходимость дополнительного исследования. Судья слушала, глядя в бумаги.
— Суд не находит оснований для назначения повторной экспертизы, — сказала она.
Жанна в зале выпрямилась. Нина видела, как у неё побелели пальцы, сжатые на ручке сумки.
И впервые за всё это время Нине показалось, что Жанна держится не только за квартиру. За что-то другое тоже: за обиду, за позднюю вину, за право хоть как-то остаться дочерью.
Судья продолжила. Нина не запомнила формулировки дословно. Что-то про «отказать в удовлетворении иска», «признать завещание действительным», «расходы по экспертизе возложить на истца».
Анна Михайловна кивнула.
— Всё, — шепнула она Нине. — Дальше только апелляция, если она захочет.
Нина кивнула. Она смотрела на Жанну.
Жанна сидела неподвижно. Артём Викторович что-то говорил ей, наклонившись к уху. Она не реагировала.
Потом встала и пошла к выходу. Нина тоже встала. Они оказались рядом в дверях.
Жанна посмотрела на неё. Глаза красные, хотя она не плакала.
— Поздравляю, — сказала Жанна.
Нина не ответила «спасибо». Это было бы неправильно.
— Жанна.
Та остановилась.
— На сорок дней мы ездили на кладбище. Костя, я и Даша. Если хотите, я скажу адрес. Участок, номер.
Жанна смотрела на неё. Долго. Может быть, секунд десять. Это очень много, когда стоишь в дверях суда и вокруг ходят люди.
— Скажите, — ответила Жанна.
Нина достала телефон, нашла в заметках адрес кладбища, номер участка. Продиктовала. Жанна записала в свой телефон. Пальцы у неё подрагивали, она два раза нажала не ту букву и исправляла.
— Спасибо, — сказала Жанна.
И ушла.
Артём Викторович вышел следом, не оглядываясь. Нина стояла в коридоре суда и смотрела им вслед.
Костя подошёл.
— Что ты ей сказала?
— Адрес кладбища.
Он помолчал.
— Правильно.
Они вышли на улицу. Было тепло, начало сентября, на газоне у здания суда лежали первые жёлтые листья. Нина наступила на один. Он хрустнул.
Когда прошёл срок на обжалование, Анна Михайловна позвонила сама: Жанна апелляцию не подала.
Квартира на Суздальской стала Нининой. По документам, по закону, по воле человека, который говорил «каша сегодня хорошая» и один раз сказал «я не забуду».
Нина поехала туда в субботу. Одна. Костя предложил поехать вместе, она попросила дать ей час.
Квартира пахла чужим жильём. Арендаторы съехали летом, когда закончился договор, и с тех пор никто не заходил. На кухонном столе осталась газета. Нина посмотрела дату: апрельская. В комнате на подоконнике стоял стакан с засохшей водой. На полу в коридоре лежал коврик, который она помнила с первых лет замужества. Серый, с вытертой серединой.
Нина прошла по квартире. Остановилась у окна в большой комнате. Вид на двор: скамейка, тополь, чья-то детская коляска.
Она достала телефон и набрала Костю.
— Тут нужен ремонт.
— Большой?
— Нет. Обои, пол, кран подтекает.
Молчание.
— Нин, а мы туда переедем?
Она посмотрела на комнату. Две комнаты, кухня, ванная. Дашке можно отдать маленькую. Впервые за три года у дочери будет своя комната.
— Может быть, — сказала она. — Давай сначала кран починим.
Костя хмыкнул.
— Этот я починю.
— Как тот, на Ферганской?
— Нин.
— Ладно, ладно. Починишь.
Она повесила трубку и ещё постояла у окна. На скамейке во дворе сидела старушка с маленькой собакой. Собака была толстая и сонная.
Нина вспомнила, как Геннадий Павлович рассказывал про эту квартиру. Про то, как они с первой женой сюда въехали. Про то, как Жанна здесь росла. Про то, как он после развода остался один и долго не мог привыкнуть к пустым комнатам.
Он рассказывал это на кухне, на Ферганской, вечером. Нина гладила бельё. Он сидел за столом и крошил хлеб. Не ел, просто крошил. Она тогда не стала его останавливать. Просто потом собрала крошки со стола и выбросила.
Через две недели Нина увидела Жанну. Случайно. В торговом центре, у входа в продуктовый магазин. Нина была с Дашей, они покупали тетрадки к школе.
Жанна стояла у витрины и разглядывала что-то. Увидела Нину, замерла. Нина тоже остановилась.
Они смотрели друг на друга секунды три.
— Здравствуйте, — сказала Нина.
— Здравствуйте.
Даша дёрнула Нину за рукав.
— Мам, это кто?
— Это... родственница.
Жанна чуть улыбнулась. Или Нине показалось.
— Я была на кладбище, — сказала Жанна. — На прошлой неделе.
Нина кивнула.
— Там хорошо.
— Да.
Пауза. Мимо прошли люди с тележкой. Кто-то уронил пакет с апельсинами, один покатился к ногам Даши. Даша подняла и отдала.
— Я не буду подавать апелляцию, — сказала Жанна. — Вы, наверное, уже знаете.
— Знаю.
Жанна поправила сумку на плече.
— Он правильно сделал. Наверное. Я не знаю. Но я подумала и поняла: я спорила уже не с вами. Я спорила с ним. А он своё решение уже принял.
Она сказала это без красивости. Просто. Как факт.
Нина не стала говорить ничего утешительного. Не стала говорить «вы его дочь, это важно». Не стала говорить «он вас любил». Она не знала, любил ли. Может быть. Но говорить это на входе в продуктовый магазин было бы странно.
— Если хотите, — сказала Нина, — приезжайте иногда. На годовщину. Костя будет рад.
Жанна посмотрела на неё. Потом на Дашу. Даша смотрела снизу вверх с тем выражением, которое бывает у детей, когда они чувствуют, что взрослые говорят о чём-то важном, но не понимают, о чём именно.
— Может быть, — сказала Жанна.
И ушла.
Даша проводила её взглядом.
— Мам, а почему она грустная?
— Потому что так бывает, Даш.
— А почему?
— Пойдём тетрадки покупать.
Даша не спорила. Взяла Нину за руку. Рука у неё была тёплая и немного липкая, наверное, от конфеты, которую съела в машине.
Вечером Нина сидела на кухне. Костя ушёл спать, Даша давно спала. Чай стоял на столе, уже третья чашка, и все три она забывала выпить, пока горячие.
На подоконнике лежал пакет с чеками. Тетрадка в клеточку торчала из него одним углом.
Нина вытащила тетрадку. Открыла последнюю страницу с записями. «Февраль 2026. Памперсы, 2100. Лекарства, 3800. Массажист, разово, 2000».
Март она не записала. В марте Геннадий Павлович умер.
Нина закрыла тетрадку. Положила обратно в пакет. Потом достала из ящика конверт с повесткой, который так и лежал там. Положила рядом. Потом подумала и убрала повестку обратно. Зачем хранить, она не знала. Но выбрасывать тоже не стала.
Чай совсем остыл. Она всё равно сделала глоток.
За окном было темно. В доме напротив горело одно окно на третьем этаже. Кто-то тоже не спал.
Нина выключила свет на кухне и ушла в спальню. Легла рядом с Костей. Он спал, отвернувшись к стене. Одеяло снова сползло. Она подняла его и накинула ему на плечо.
Точно так же, как в то утро, когда всё началось.