Галина поняла, что ключ не подходит, не сразу. Сначала решила, что руки после больницы слабые, пальцы не слушаются. Повернула ещё раз. Ещё. Железо скрежетнуло, но язычок не двинулся.
Она опустила сумку на коврик. Коврик был другой. Не тот серый, вытертый, с загнутым углом, который она купила в «Леруа» четыре года назад. Этот был тёмно-зелёный, с какой-то надписью латиницей.
Галина постояла перед собственной дверью, держа ключ двумя пальцами, как чужой.
***
Три недели назад всё выглядело просто. Воспаление лёгких, потом осложнение, потом реанимация на двое суток, потом обычная палата. Капельницы, уколы, кашель до слёз. Телефон она первую неделю почти не трогала. Экран раздражал, буквы плыли, а голова гудела так, будто внутри работал старый холодильник.
Брат Костя позвонил на третий день.
— Слушай, Галь, я к тебе домой заеду, ладно? Цветы полью. Кота покормлю.
— Кота нет.
— Ну, цветы полью.
Она тогда даже обрадовалась. С Костей они не то чтобы дружили. Виделись на днях рождения матери, иногда пересекались в родительской квартире, когда мать просила починить кран или перевесить карниз. Костя был старше на шесть лет, работал монтажником на каком-то производстве, жил с женой Светой в однушке на окраине. Двое детей, ипотека, вечная история про то, что денег хватает ровно до двадцатого числа.
Галина продиктовала ему код от домофона и объяснила, где запасной ключ. Под ковриком, в маленьком магнитном футлярчике. Она сама этот футлярчик купила на Озоне, увидела в отзывах, что «удобно, если забудете ключ». Приклеила к обратной стороне коврика и забыла.
Теперь коврика не было. И футлярчика, видимо, тоже.
***
Она позвонила Косте. Гудки шли долго. Потом щелчок.
— Алё.
— Кость, я дома. Ключ не подходит.
Пауза. Не короткая. Такая, в которой слышно, как человек решает, что сказать.
— А, да. Я забыл тебе написать. Там замок заедал, я поменял.
— Поменял замок?
— Ну да. Он совсем не закрывался, я вызвал мастера. Скинуть тебе новый ключ?
Галина прислонилась к стене. В подъезде пахло сыростью и чьей-то варёной капустой.
— Скинуть ключ? Костя, это моя квартира.
— Я же не специально. Замок сломался. Что мне было делать?
— Позвонить мне?
— Ты в реанимации лежала, Галь. Я не хотел тебя дёргать.
Она закрыла глаза. Лоб был горячий. После больницы врач сказал: «Минимум нагрузки первые две недели. Никаких стрессов». Врач, видимо, не знал про Костю.
— Приезжай с ключом.
— Сейчас не могу, я на объекте. Вечером заеду.
— Костя.
— Галь, вечером, честно. Часов в восемь.
Отбой.
***
Было два часа дня. Галина села на ступеньку. Сумка стояла рядом, из бокового кармана торчал угол выписки. Бежевая бумага, печать, подпись лечащего врача.
Соседка с третьего этажа, Нина Васильевна, спускалась с мусорным пакетом. Увидела Галину, остановилась.
— Галя? Ты из больницы?
— Вышла сегодня.
— А чего тут сидишь?
— Замок поменяли.
Нина Васильевна прищурилась.
— Это брат твой?
— Он.
Нина Васильевна поставила пакет на пол. Завязка на пакете была кривая, и из дырки торчала картофельная кожура.
— Галь, ты только не нервничай. Но я тебе скажу, раз уж ты спросила.
— Я не спрашивала.
— Он тут живёт. С семьёй. Уже вторую неделю.
Галина посмотрела на Нину Васильевну. Потом на свою дверь. Потом снова на Нину Васильевну.
— Как живёт?
— Ну как. Утром жена его выходит с коляской, днём дети бегают, вечером он сам с пакетами из «Пятёрочки» приходит. Я сначала думала, ты разрешила. А потом подумала, а чего ты разрешишь, ты ж в больнице.
Галина молчала. В голове мысль не складывалась в одну линию, а разлеталась, как бумажки из открытого окна.
— Света его ещё занавески повесила. Розовые. Я в окно видела, когда бельё вешала.
Розовые занавески. В её квартире.
Галина достала телефон, набрала Костю. Гудки. Гудки. Автоответчик.
Она набрала ещё раз. Автоответчик.
Третий раз. Длинные гудки, и потом тишина. Он сбросил.
***
Нина Васильевна предложила чай. Галина поднялась к ней, хотя ноги гудели и лестница на третий этаж показалась ей длиннее, чем больничный коридор.
Кухня у Нины Васильевны была маленькая, с жёлтыми обоями и календарём за прошлый год. На холодильнике магнит из Анапы.
Чай был горячий и слишком сладкий. Галина пила и молчала. Нина Васильевна тоже молчала. Молчать она умела хорошо, без давления, просто сидела напротив и крутила ложку в чашке.
— У них что, со Светой квартира есть? — спросила Галина.
— Однушка вроде. Далеко где-то.
— А зачем им моя?
Нина Васильевна посмотрела на неё поверх чашки.
— Галь, ну ты сама подумай. У тебя двушка в центре. У них однушка на выселках. Ты в больнице. Ключ есть.
— Он сказал, замок сломался.
— Может, и сломался. А может, он его сам сломал, чтоб причина была.
Галина поставила чашку. На блюдце осталось коричневое кольцо.
— Я ему верила.
— Все верят. Пока ключи целы.
***
В пять вечера Галина позвонила маме.
Мама сняла трубку сразу. Голос бодрый, даже чересчур.
— Галочка! Тебя выписали? Как ты себя чувствуешь? Я борщ сварила, хочешь, привезу?
— Мам, Костя поменял замок в моей квартире.
Тишина. Но другая, не как у Кости. У мамы тишина была виноватая.
— Мам?
— Ну, Галочка, он же просто присматривал. У них со Светой ремонт, трубу прорвало, им негде было жить.
— Им негде было жить, и они въехали в мою квартиру? Без спроса?
— Он хотел тебе сказать. Но ты болела, он не хотел тебя расстраивать.
— Замок зачем менять, мам?
— Ну, может, правда сломался.
— Мам.
Мама замолчала. Потом вздохнула. Вздох был длинный, с присвистом, как будто она выдувала из себя что-то тяжёлое.
— Галь, он мой сын. И ты моя дочь. Я не могу между вами выбирать.
— Я не прошу тебя выбирать. Я прошу сказать ему, чтоб он отдал мне ключ от моей квартиры.
— Поговори с ним спокойно. Без скандала. Он не со зла.
— Он поменял замок, мам. Пока я лежала в реанимации.
Мама опять замолчала. Галина слышала, как на фоне бормочет телевизор. Какое-то ток-шоу, кто-то кого-то обвинял.
— Я поговорю с ним, — сказала мама. — Только не ругайся. Ладно?
***
Костя приехал не в восемь. В девять. Галина к тому моменту сидела у Нины Васильевны уже пятый час, успела выпить три чашки чая и съесть тарелку щей, которые Нина Васильевна достала из морозилки и разогрела в микроволновке так долго, что щи сначала кипели по краям, а в середине оставались ледяными.
Костя позвонил снизу.
— Я у подъезда. Выйди.
Галина спустилась. Он стоял у машины, старого серебристого «Логана» с царапиной на заднем крыле. Куртка расстёгнута, в руке связка ключей.
— Вот. — Он протянул один ключ. Новый, блестящий, с зелёной пластиковой биркой.
Галина взяла ключ. Повертела в пальцах. Бирка была скользкая.
— Кость, зачем?
Он не сразу ответил. Посмотрел куда-то мимо неё, на детскую площадку, где качели скрипели от ветра.
— Галь, у нас трубу прорвало. Мы неделю жили у Светкиной матери, потом она нас попросила. Куда нам было? На улицу с двумя детьми?
— Ты мог позвонить.
— Я позвонил. Ты в реанимации была.
— Потом. Когда меня перевели в палату. Ты мог позвонить и спросить.
Он потёр шею. Жест, который она помнила с детства. Костя всегда тёр шею, когда врал или когда не хотел отвечать.
— Ну, я думал, ты не против будешь. Мы же родные.
— Родные не меняют замки.
Он помолчал.
— Замок правда заедал.
— Костя.
— Ладно. Ладно, хорошо. Я неправ. Но мы же ничего не испортили. Всё на месте. Света даже полы помыла.
— И занавески повесила.
— Какие занавески?
— Розовые.
Он моргнул.
— А, это. Ну, Светка хотела, чтоб уютнее было.
— В моей квартире.
— Галь, мы же не навсегда.
Она посмотрела на него. Фонарь светил сбоку, и половина лица у Кости была тёмная, а вторая жёлтая, как страница старой книги.
— Когда вы съедете?
— Ну... Ремонт закончат через месяц. Может, полтора.
— Месяц?
— Трубу менять надо по всему стояку. Управляшка тянет.
— Костя, это моя квартира. Я хочу домой.
— Галь, ну куда мы сейчас посреди ночи с детьми?
Девять вечера. Не ночь. Но Галина посмотрела на его лицо и поняла: он не уедет. Не сегодня. Он уже привык. Две недели он спал в её кровати, ел на её кухне, вешал куртку на её вешалку. Его дети рисовали на её столе. Его жена переставила посуду и повесила розовые занавески.
— Дай мне три дня, — сказал Костя. — Три дня, и мы уедем.
— Куда?
— Разберёмся. К матери, может.
— Мама в однушке.
— Ну, разберёмся.
Галина сжала ключ так, что бирка хрустнула.
— Три дня.
— Три дня. Честно.
***
Она переночевала у Нины Васильевны. На раскладушке, которая пахла нафталином и скрипела при каждом вдохе. Спала плохо. Кашель вернулся, сухой и колючий, как будто внутри кто-то скрёб стенки наждачкой.
Утром позвонила на работу, предупредила, что выйдет через неделю. Начальница сказала: «Поправляйтесь, Галина Сергеевна, не торопитесь». Голос был тёплый, и Галина чуть не расплакалась. От доброты расплакаться было проще, чем от всего остального.
Потом набрала Костю.
— Два дня осталось.
— Галь, я помню.
Она положила трубку и пошла варить себе кашу. У Нины Васильевны нашлась овсянка в жёлтой пачке, слегка просроченная.
— Ничего, — сказала Нина Васильевна. — Каша не портится. Это не молоко.
Галина ела и думала. Не про кашу. Про квартиру. Двушка в центре, сорок семь квадратов. Она её получила от бабушки. Бабушка Вера умерла семь лет назад и оставила завещание: квартиру Галине, потому что Галина за ней ухаживала. Костя тогда обиделся. Не кричал, не ругался, просто замолчал на полгода. Потом как-то оттаял, стал звонить, приезжать. Мама помирила. «Вы же родные, вам друг без друга нельзя».
Галина ложку держала и не донесла до рта. Каша остывала. Она вспомнила, как Костя три года назад попросил занять ему сто тысяч на ипотеку. Она дала. Он вернул через год, не сразу, частями, последние двадцать тысяч отдавал уже с раздражением, будто она его заставляла. Расписку она не брала. Мама сказала: «Какая расписка, он же брат».
***
На второй день Галина решила зайти в свою квартиру. Ключ подошёл. Она повернула его аккуратно, как будто боялась что-то спугнуть.
В прихожей пахло детским кремом и чем-то жареным. На вешалке висели три куртки: большая мужская, женская с капюшоном и маленькая красная, детская. Под вешалкой стояли ботинки. Четыре пары. И одни крошечные резиновые сапожки, испачканные глиной.
Галина прошла в кухню. На столе лежала клеёнка. Не её. Её скатерть, льняная, с вышитыми ромашками, была сложена на подоконнике. Сверху стоял стакан с недопитым компотом.
На холодильнике появился магнит. Красная буква «С» и фотография ребёнка в рамочке. Светин, видимо.
Галина открыла холодильник. Полки были забиты. Молоко, сосиски, детское пюре, сметана, три контейнера с чем-то, пакет яблок. Её холодильник, когда она уезжала в больницу, был почти пустой. Она помнила: полбатона хлеба, масло, яйца и баночка горчицы с истёкшим сроком.
Она закрыла холодильник и прошла в комнату.
Кровать была застелена чужим бельём. Бледно-розовым, в мелкий цветочек. Её бельё, тёмно-синее, лежало стопкой на стуле. Рядом стоял детский горшок.
Во второй комнате, маленькой, которую Галина использовала как кабинет, стояла раскладушка. На раскладушке сидел мальчик лет пяти и смотрел мультики на планшете. Он поднял глаза, увидел Галину и ничего не сказал. Просто смотрел.
— Привет, — сказала Галина.
— Привет, — ответил мальчик и снова уткнулся в планшет.
На её рабочем столе лежали фломастеры и раскраска. Стул был отодвинут, на спинке висело полотенце.
Галина вышла из квартиры, закрыла дверь и прислонилась к стене. Дышала. Просто дышала, как учил врач в больнице: медленно, через нос, считая до четырёх.
На счёте «три» у неё потекли слёзы.
***
Вечером она позвонила подруге Ирке. Ирка работала риелтором и знала всё про квартиры, замки, документы и родственников, которые в эти квартиры залезают.
— Он чё, совсем? — сказала Ирка.
— Говорит, через три дня съедет.
— Ага. Через три дня. А потом ещё три. А потом ещё. Галь, я такое видела сто раз. Люди въезжают на неделю, а живут три года.
— Он мой брат.
— И что? Брат, который поменял замок в твоей квартире, пока ты в реанимации лежала. Это не брат. Это жилец, который забыл спросить разрешения.
Галина молчала. За стеной у Нины Васильевны тикали часы. Большие, настенные, с маятником. Звук был ровный и почему-то успокаивающий.
— Что мне делать? — спросила Галина.
— Ты собственница?
— Да.
— Прописан у тебя кто-нибудь?
— Только я.
— Тогда всё просто. Пишешь ему письменное требование освободить квартиру. Если не съедет, подаёшь в суд. Или вызываешь участкового.
Ирка говорила быстро, по-деловому. Галина вспомнила, что Ирка всегда так: когда надо что-то решить, она становится жёсткой, конкретной, без лишних слов. А потом, когда всё заканчивается, плачет на кухне с бокалом вина и говорит: «Ненавижу, когда люди делают друг другу гадости».
— Он мой брат, Ир.
— Галя. Он въехал без спроса. Поменял замки. Его жена повесила свои занавески. Его дети спят в твоей кровати. Если ты сейчас промолчишь, через месяц он скажет, что у него есть право тут жить, потому что он ухаживал за квартирой, пока тебя не было.
— Он не скажет так.
— Скажет. Они все так говорят.
***
На третий день Костя не съехал.
Он позвонил утром.
— Галь, тут проблема. Управляшка перенесла ремонт. Ещё две недели минимум.
— Костя, мы договаривались.
— Ну куда я пойду? У матери места нет. У Светкиной матери мы уже были, она нас больше не пустит. Что мне, на улицу?
— Сними квартиру.
— На какие деньги? У меня ипотека, кредит за машину, Светка не работает.
— Это не мои проблемы, Кость.
Он помолчал. Когда заговорил, голос был другой. Тихий и какой-то обиженный, как у ребёнка, которому не купили мороженое.
— Вот ты всегда так. Бабушка тебе квартиру оставила, а мне ничего. И ты даже на две недели не можешь брата пустить.
— Ты сам себя пустил.
— Галь, я же не чужой.
— Чужие хотя бы спрашивают.
Он бросил трубку.
Галина сидела на раскладушке у Нины Васильевны и смотрела в потолок. На потолке было пятно от протечки, похожее на Италию. Или на сапог. Кстати, сапоги она оставила в квартире, зимние, коричневые, на толстой подошве. Интересно, где они теперь. В шкафу? Или Света их куда-то переставила?
Не об этом сейчас.
***
На четвёртый день Галина пошла к участковому.
Отделение полиции было в трёх кварталах. Серое здание с облупившейся вывеской. У входа курил молодой парень в форме, совсем мальчишка.
Участковый оказался мужчиной лет сорока пяти, усталым, с густыми бровями и чашкой кофе, от которой пахло чем-то горелым. На столе лежали папки, степлер и половинка шоколадки «Алёнка».
— Слушаю вас.
Галина начала рассказывать. Сбивалась. Начинала с конца, возвращалась к началу. Забыла сказать про больницу, вспомнила, уточнила про реанимацию, потом запнулась на замке.
Участковый слушал. Не перебивал. Потом отхлебнул кофе и поморщился.
— Собственность ваша?
— Моя.
— Документы есть?
— Дома. В квартире. В ящике комода.
Она осеклась. В ящике комода, в который она сейчас не могла залезть, потому что в комоде, возможно, уже лежат Светины колготки.
— Свидетельство о праве собственности, выписка из ЕГРН есть в электронном виде?
— На Госуслугах должна быть. Я не проверяла.
Участковый достал ручку. Обычную, синюю, с колпачком, который был обгрызен с одной стороны.
— Значит, так. Вы собственник. Они не зарегистрированы по этому адресу. Договора найма нет. Они занимают жилое помещение без вашего согласия.
— Я давала ключ, чтобы он полил цветы.
— Полить цветы и въехать с семьёй это немного разные вещи.
Он записал адрес, фамилию Кости, номер телефона.
— Я с ним поговорю. Официально порекомендую освободить помещение. Если не съедет добровольно, будете подавать в суд на выселение. Но обычно после визита участкового люди становятся сговорчивее.
— Он мой брат.
Участковый поднял глаза.
— Я знаю. Вы уже три раза это сказали.
Галина прикусила губу.
— Извините.
— Не извиняйтесь. Родственники, к сожалению, чаще всего и заезжают. С чужими проще. Чужих не жалко выгонять.
***
Участковый приехал на следующий день. Галина стояла у подъезда и курила. Она не курила восемь лет, но купила пачку в ларьке у метро, и первая сигарета была такой противной, что она чуть не выбросила. Вторая пошла легче.
Участковый поднялся на второй этаж. Позвонил. Открыла Света. Галина слышала голоса через окно, потому что створка в кухне была приоткрыта.
— Добрый день. Участковый уполномоченный...
— Кость! Тут полиция!
Голос Кости, глухой, из глубины квартиры.
— Какая полиция?
Потом шаги. Потом разговор. Галина не всё слышала, ветер уносил слова, но обрывки долетали.
«...собственница... без законных оснований... рекомендую в добровольном порядке...»
Костин голос стал громче.
«...это моя сестра, мы семья... временно... я же не на улице подобрал ключ...»
Потом тише. Потом дверь закрылась.
Участковый спустился через десять минут. Лицо у него было такое, как будто он уже сто раз видел подобное и удивляться перестал, но устать не перестал.
— Я ему рекомендовал. Срок три дня. Если не съедет, пишите заявление, дальше через суд.
— Он что сказал?
— Что подумает.
Галина затушила сигарету о урну.
— Подумает.
— Они все думают. Главное, чтобы вы не передумали.
***
Мама позвонила в тот же вечер. Голос был дрожащий, обиженный.
— Галя, ты полицию вызвала? На родного брата?
— Мам, он живёт в моей квартире. Без разрешения.
— Он твой брат! Как ты могла?
— Мам, я три недели лежала в больнице. Я приехала домой, а дома чужие люди. Замок другой. Занавески другие. В моей кровати спит Светкин ребёнок.
— Светкин? У тебя племянники, Галя. Не чужие дети.
— Мам.
— Что «мам»? Я тебя так воспитывала? Чтобы ты на брата полицию вызывала?
Галина прижала телефон к уху. Рука дрожала. Не от злости. От усталости. Три недели болезни, раскладушка у соседки, кашель, который не проходит, и вот это всё.
— А ты его так воспитывала? Чтобы он менял замки в чужих квартирах?
Мама не ответила. Бросила трубку.
Галина сидела и слушала гудки. Короткие, мёртвые.
Нина Васильевна принесла чай. Поставила рядом. Ничего не сказала. Просто ушла в комнату и включила телевизор. Тихо, на втором делении громкости, как будто боялась мешать чужому горю.
***
На шестой день после возвращения из больницы Галина проснулась в четыре утра. Кашель не отпускал. Она лежала на раскладушке, смотрела в темноту и считала. Не овец. Деньги.
Квартира оценивалась примерно в шесть миллионов. Ей её оставила бабушка. Бабушка Вера, которая тридцать лет работала на заводе, потом двадцать лет на пенсии, потом два года болела. Галина приезжала к ней каждый день после работы. Меняла постель, варила суп, возила в поликлинику. Костя приезжал раз в месяц, сидел двадцать минут, пил чай и уезжал.
Когда бабушка умерла, мама сказала: «Она просто тебя больше любила». Костя тогда сказал: «Ладно, пускай».
Но Галина помнила его лицо. Он стоял у подъезда после похорон, курил и смотрел на окна бабушкиной квартиры. Смотрел долго. Как будто считал.
Теперь он в этой квартире жил.
Смешно сказать, она тогда подумала: может, он прав? Может, бабушка была несправедлива? Может, надо было разделить? Мысль мелькнула и ушла. Не потому что Галина была жадная. А потому что она вспомнила тот год, когда бабушка уже не вставала. Как она стирала простыни руками, потому что стиральная машина сломалась, а Костя обещал починить и не приехал. Как возила бабушку на рентген на такси, потому что своей машины не было. Как сидела ночами, слушая её дыхание, и боялась, что утром тишина.
Нет. Бабушка была справедлива.
***
На седьмой день Костя позвонил сам.
— Галь, поговорить надо.
— Говори.
— Не по телефону. Давай встретимся.
Они встретились в кафе около метро. Маленькое, с пластиковыми стульями и меню на стене. Кофе стоил сто двадцать рублей и был водянистым. Галина заказала чай.
Костя сел напротив. Выглядел плохо. Под глазами тёмные круги, щетина трёхдневная, куртка мятая.
— Галь, я понимаю, что накосячил.
Она не ответила. Размешивала чай ложкой, хотя сахар туда не клала.
— Не надо было менять замок. Не надо было без спроса. Я виноват.
— Хорошо.
— Но пойми, я был в безвыходной ситуации. Трубу прорвало, полквартиры залило, жить невозможно. Света с детьми у матери, мать через неделю сказала «хватит». А ты в больнице. Я подумал, ты бы разрешила.
— Ты не спросил.
— Не спросил. Виноват.
Он крутил в руках салфетку, мял её, скручивал в трубочку.
— Когда съедете?
— Галь, у меня реально денег нет на съём. Ипотека тридцать две тысячи, кредит за машину двенадцать, Светка без работы. Я зарабатываю шестьдесят.
— Это не мои проблемы.
— Я знаю. Но ты моя сестра.
Он поднял глаза. Глаза были красные. Не от слёз. От недосыпа, наверное.
— Дай нам месяц. Один месяц. Я найду вариант.
— Костя, три дня назад ты говорил «три дня». Теперь месяц. Через месяц скажешь «ещё два». А потом ваш ремонт затянется, и будет полгода.
— Не будет.
— Откуда ты знаешь?
— Я обещаю.
Галина смотрела на него. Салфетка в его руках превратилась в плотный бумажный жгутик. Он продолжал его крутить, не замечая.
— Две недели, — сказала она. — Две недели, и вы выезжаете. Если нет, я подаю в суд.
— Две недели.
— И ты подпишешь бумагу.
— Какую бумагу?
— Обязательство освободить квартиру. С датой.
Он уставился на неё.
— Ты серьёзно?
— Серьёзно.
— Между родными людьми бумагу?
— Между родными людьми не меняют замки.
Он опустил голову. Потом кивнул.
— Ладно.
***
Ирка составила бумагу. Называлась она «соглашение о добровольном освобождении жилого помещения». Галина прочитала дважды. Формулировки были сухие, казённые, и от них было неуютно, как от чужого пальто.
Костя подписал без разговоров. Пришёл к Ирке в офис, молча прочитал, молча поставил подпись. Ручка у Ирки была тяжёлая, металлическая, и Костя держал её неловко, как будто пишет чужим инструментом.
Света не пришла. Костя сказал, что она не хочет. Галина не стала уточнять.
Когда Костя вышел, Ирка посмотрела на Галину.
— Молодец.
Галина не чувствовала себя молодцом. Она чувствовала себя человеком, который только что заставил родного брата подписать бумагу о том, что он покинет чужую квартиру. Свою квартиру. Её квартиру.
Она сложила бумагу вчетверо, сунула в сумку и забыла про неё на два дня.
***
Через десять дней Костя позвонил.
— Мы нашли комнату. Снимаем у женщины в Подольске. Переедем послезавтра.
Галина сидела на кухне у Нины Васильевны. На плите грелся чайник, старый, со свистком, который свистел не сразу, а сначала долго шипел, как рассерженный кот.
— Хорошо.
— Галь.
— Что?
— Я правда не хотел так. Просто так вышло.
Она молчала.
— Ты меня слышишь?
— Слышу.
— Мы в субботу заберём вещи. К вечеру всё будет чисто.
— Ладно.
Он помолчал. Потом добавил:
— Занавески Света тоже заберёт.
— Пусть заберёт.
Чайник засвистел. Нина Васильевна сняла его с конфорки, и свисток умолк не сразу, а медленно, как будто выдохнул.
***
В субботу Галина ждала у подъезда. Было холодно, она куталась в шарф и кашляла. Кашель за эти дни стал реже, но совсем не ушёл. Врач по телефону сказал: «Это нормально, после пневмонии может держаться до двух месяцев». Два месяца. Она уже не помнила, как это: дышать и не думать о дыхании.
Костя приехал на «Логане». Света сидела на переднем сиденье, не вышла. На заднем сиденье два детских кресла, в одном спал младший.
Костя поднялся наверх. Галина пошла за ним.
Квартира выглядела почти как раньше. Почти. Клеёнку со стола убрали, но на столешнице осталось белёсое пятно от горячей кастрюли. В ванной висело чужое полотенце. В мусорном ведре лежал порванный пакет с детскими подгузниками.
Костя собирал вещи быстро. Две сумки, рюкзак, пакет с игрушками. Раскладушку сложил, прислонил к стене.
— Раскладушку заберёшь?
— Да, сейчас.
Он прошёл в кухню, снял с окна розовые занавески. Сложил кое-как, запихнул в пакет. На карнизе осталась одна прищепка.
Галина стояла в дверях и смотрела. Горшок детский он тоже забрал. Магнит с холодильника снял. Фотографию ребёнка положил в карман.
Он обошёл квартиру, проверил, ничего ли не забыл. Потом остановился перед Галиной.
— Вот ключ.
Положил на тумбочку в прихожей. Тот самый, с зелёной биркой.
— Костя.
— Что?
Она хотела сказать что-то. Не знала что. Слова стояли где-то между горлом и грудью и не двигались ни туда, ни сюда.
— Ничего. Езжай.
Он кивнул. Взял сумки. Вышел. Дверь закрылась мягко, без хлопка.
***
Галина осталась одна.
Она прошла по квартире. Медленно, как по музею. Кровать она перестелит. Бельё постирает. Стол протрёт. Полотенце чужое выбросит.
В комнате, которая была кабинетом, на полу лежал фломастер. Красный, без колпачка. Она подняла его, покрутила в пальцах. На обоях, за раскладушкой, была нарисована маленькая рожица. Кривая, с двумя точками вместо глаз и полукругом рта. Ребёнок рисовал. Пять лет, мультики на планшете, «привет» без улыбки.
Она не стала стирать рожицу. Не сейчас. Потом.
На подоконнике стоял горшок с фиалкой. Фиалку Костя, видимо, действительно поливал. Она зацвела. Два маленьких фиолетовых бутона, которых раньше не было.
Галина села на табуретку. Квартира была тихая. Так тихо, что слышно было, как за стеной у соседей работает стиральная машина. Ритмичный гул, как сердцебиение дома.
Она достала телефон. Хотела позвонить маме. Набрала номер. Палец завис над кнопкой вызова.
Не стала.
Убрала телефон в карман. Встала, включила чайник. Свой чайник, белый, электрический, с маленькой трещиной на крышке. Вода зашумела.
На столе лежала выписка из больницы. Она забыла её убрать ещё в первый день. Бумага слегка помялась, один угол загнулся. Галина расправила его пальцем.
***
Мама позвонила через три дня. Голос был ровный, осторожный.
— Галь, ты дома?
— Дома.
— Как себя чувствуешь?
— Нормально. Кашляю ещё.
Пауза.
— Костя съехал?
— Съехал.
— В Подольск?
— Да.
Мама молчала. Галина слышала, как она дышит. Тяжело, с хрипом. У мамы тоже лёгкие слабые, это наследственное.
— Мам, я не жалею.
— Я не об этом.
— О чём тогда?
— Галь, он мне звонит каждый вечер. Говорит, что ты его предала.
— Предала.
— Ну.
— Мам, он два с лишним недели жил в моей квартире. Поменял замок. Перевёз семью. Не спросил. Не предупредил. А я предала.
Мама вздохнула.
— Я не говорю, что ты неправа. Но он мой сын, Галь. Мне больно.
— Мне тоже.
Тишина. Телевизор у мамы молчал. Редкость.
— Ты придёшь в воскресенье? У Верочки день рождения. Семь лет.
Верочка. Костина дочь. Та самая, которая рисовала рожицы на обоях.
— Не знаю, мам.
— Подумай.
Она положила трубку.
Галина сидела на кухне и смотрела на фиалку. Бутоны уже раскрылись. Два маленьких цветка, яркие, почти неприличные на фоне серого подоконника.
Она вспомнила, как бабушка Вера любила фиалки. У неё на каждом подоконнике стояли горшки, штук по десять. Она их называла по именам. Эту, фиолетовую, звала Зинкой.
***
В воскресенье Галина не поехала на день рождения. Купила открытку, вложила тысячу рублей и отправила с курьером. На открытке были нарисованы воздушные шарики и написано «С днём рождения!» золотыми буквами. Галина хотела написать что-то от себя, но ручка замерла на полпути. Она просто подписала: «Верочке от тёти Гали».
Костя не позвонил.
Мама не позвонила.
Галина провела воскресенье одна. Убирала квартиру. Сначала кухню. Потом ванную. Потом комнаты. Выбросила чужое полотенце, постирала шторы (свои, не розовые, розовые Света забрала), протёрла полки.
Когда она мыла пол в кабинете, снова увидела рожицу на обоях. Кривую, детскую, в углу за тем местом, где стояла раскладушка.
Стирать не стала. Провела по ней пальцем. Фломастер не размазался. Засох уже.
Потом переставила мебель. Стол вернула к окну. Стул придвинула. Ноутбук достала из ящика, поставила на стол, открыла. Экран мигнул, загрузился рабочий стол. Всё как было.
На рабочем столе была папка «Бабушка Вера». Фотографии. Галина открыла её, хотя не собиралась. Пролистала несколько. Бабушка на даче. Бабушка с кошкой. Бабушка у подъезда, щурится от солнца. Бабушка и Галина за столом, новый год, на столе салат и бутылка шампанского.
Ни одной фотографии с Костей.
Галина закрыла папку. Закрыла ноутбук. Подошла к окну.
Во дворе мальчишки гоняли мяч. Фонарь у подъезда мигал, как обычно. Лужа у бордюра не высохла со вчера.
Она стояла и думала. Не о Косте. Не о маме. О том, что послезавтра надо выходить на работу, а блузка не глажена. И о том, что молоко кончилось.
***
Через две недели мама позвонила снова.
— Галь, ты на Костю сердишься?
— Нет, мам. Я не сержусь.
Это была почти правда. Злость ушла. Осталось что-то другое, без названия. Как дырка в кармане: не болит, но мелочь проваливается.
— Он говорит, что хочет извиниться, но не знает как.
— Пусть просто позвонит.
— Он боится, что ты трубку не возьмёшь.
— Возьму.
Мама помолчала.
— Ты хорошая, Галь.
— Мам, не надо.
— Ладно. Ладно.
Костя позвонил через два дня. Вечером, в десять. Галина уже лежала в кровати. В своей кровати, на своём белье, тёмно-синем, постиранном и поглаженном.
— Алё.
— Галь, это я.
— Привет.
— Я... это. Ну.
Он замолчал. Она слышала, как на фоне Света что-то говорила детям. Тихо, неразборчиво.
— Галь, я был неправ. Прости.
Она лежала и смотрела в потолок. У неё потолок был белый, чистый, без протечек. Без Италии.
— Прощаю.
— Правда?
— Правда.
— Я больше так не буду.
— Хорошо.
Он помолчал.
— Как ты?
— Кашляю.
— Ещё?
— Ещё.
Опять пауза.
— Галь, можно я на следующей неделе заеду? Просто так. Без вещей.
Она усмехнулась. Он не видел, но, кажется, услышал.
— Без вещей можно.
— Хорошо. Ну. Спокойной ночи.
— Спокойной.
Она положила телефон на тумбочку. Экран погас.
На подоконнике стояла фиалка. Зинка. Два цветка уже отцвели, но появился третий бутон. Маленький, тугой, ещё закрытый.
Галина повернулась на бок. Одеяло пахло стиральным порошком. Своим, не чужим. За окном шёл дождь, тихий, ночной, без грома.
Замок она поменяла ещё на прошлой неделе. Вызвала мастера, попросила поставить хороший, с двумя оборотами. Мастер спросил, сколько ключей делать.
— Один, — сказала Галина.
Мастер кивнул. Ни о чём не спросил. Видимо, привык.
Запасной она спрятала не под коврик. В карман зимней куртки, которую убрала в дальний конец шкафа. На всякий случай.
Она закрыла глаза. Дождь шёл, фиалка стояла, замок молчал.
Всё было на месте.