– Лариса Петровна, вы только не обижайтесь, но Насте лучше не путаться. Бабушка у неё одна. Моя мама. А вы… ну, вы папина жена.
Я стояла в прихожей с пакетом мандаринов в руках и почему-то смотрела не на Катю, а на маленькие розовые ботиночки у двери. Один ботинок стоял ровно, второй завалился набок, будто устал. Настя только что бегала по коридору и смеялась, потому что дедушка прятал за спиной шоколадку.
– Я и не собиралась её путать, – сказала я.
Голос у меня получился спокойный. Даже слишком. Когда очень больно, у меня всегда так: лицо деревянное, голос ровный, а внутри будто кто-то долго водит тупой иголкой по одному и тому же месту.
Катя поправила волосы. Она всегда так делала, когда говорила неприятное, но хотела выглядеть воспитанной.
– Просто она вчера сказала в садике, что у неё две бабушки. Мама обиделась. Вы же понимаете.
Я понимала многое. Понимала, что Катина мама, Светлана, после развода с Сергеем так и не смогла смириться с тем, что он женился снова. Понимала, что Катя всю жизнь разрывалась между ними. Понимала даже то, что чужой женщине, которая пришла в семью, редко дают право на любовь.
Но не понимала одного: почему мою любовь можно было брать, когда удобно, и отодвигать ногой, когда она начинала мешать чужому представлению о правильной семье.
– Понимаю, – сказала я и поставила пакет на тумбочку. – Мандарины оставлю. Настя просила.
– Спасибо, – Катя улыбнулась. – Вы правда не обиделись?
– Нет, – соврала я.
Сергей в это время возился с Настей в комнате. Они строили гараж из кубиков. Я услышала, как Настя сказала:
– Баба Лара, иди смотреть!
Катя резко повернула голову.
– Настя, мы же говорили. Просто Лара.
Ребёнок замолчал. Не заплакал, нет. Просто как-то сник. У детей это особенно заметно: секунду назад был солнечный зайчик, а потом будто занавеску задёрнули.
– Просто Лара, – повторила Настя тихо.
Я прошла на кухню, потому что если бы осталась в коридоре ещё минуту, всё моё спокойствие рассыпалось бы прямо на этот коврик с жёлтыми листьями.
Сергея я встретила, когда мне было сорок три. Он работал инженером на заводе, я тогда заведовала библиотекой в районном центре. Познакомились смешно: он пришёл искать книгу по ремонту старых приёмников. Я долго не могла понять, зачем взрослому мужчине такой хлам, а он сказал:
– У меня руки должны быть заняты. Иначе голова лишнее думает.
Катя тогда училась в девятом классе. Высокая, тонкая, с колючими глазами и косой до пояса. Она не грубила мне открыто. Просто смотрела так, будто я поставила сумку на её место в автобусе.
Первый раз я пришла к ним домой с пирогом. Я старалась не лезть. Сейчас я понимаю: слишком старалась быть хорошей. Принесла яблочный пирог, салат, банку малинового варенья. Катя вышла из комнаты, посмотрела на стол и сказала:
– У нас мама шарлотку без корицы делает.
– Я буду знать, – ответила я.
Сергей тогда смутился, начал что-то бормотать про чай. А я нарезала пирог и сделала вид, что ничего не случилось.
Потом были уроки алгебры, потому что Катя не понимала дробные выражения. Были ночные разговоры перед экзаменами. Были её первые слёзы из-за мальчика, которого я так и не увидела, но ненавидела всей душой три недели подряд. Были колготки, купленные утром перед школьным концертом, потому что старые порвались прямо в подъезде. Были её фразы:
– Только папе не говорите.
– Можно я у вас посижу?
– Вы никому не расскажете?
Я никому не рассказывала.
Светлана тоже была рядом, конечно. Катя жила то у неё, то у Сергея. Я никогда не запрещала, не обижалась, не строила из себя вторую мать. Наоборот, каждый раз говорила:
– Позвони маме, она волнуется.
Катя иногда морщилась:
– Вы как будто специально напоминаете.
– Нет, Катюш. Просто мама есть мама.
Я искренне так думала. И сейчас думаю. Только тогда мне казалось, что если я буду уважать чужое место, то и моё место никто не станет вытаптывать.
Когда Катя выходила замуж, я помогала ей выбирать ткань для штор в новую квартиру. Она позвонила мне сама:
– Лариса Петровна, у вас вкус спокойный. Поехали со мной?
Я смеялась:
– Это комплимент или приговор?
– Комплимент. Мама хочет всё золотое, я так не выдержу.
Мы ездили на рынок, щупали плотный лён, спорили из-за оттенка. Она тогда впервые купила мне кофе в бумажном стаканчике и сказала:
– Вы знаете, с вами легко.
Я потом этот стаканчик зачем-то принесла домой. Не смейтесь. Вымыла, поставила на подоконник с рассадой. Глупость, конечно. Но мне было тепло от её слов.
На свадьбе меня посадили рядом с коллегами Сергея. Не за семейный стол. Я заметила, но промолчала. Светлана сидела рядом с Катей, поправляла ей фату, плакала в салфетку. Я смотрела издалека и думала: правильно. Так и должно быть. Я ведь не мать.
Только когда ведущая попросила родителей молодожёнов выйти для поздравления, Сергей потянул меня за руку.
– Пойдём.
Катя заметила. И улыбка у неё стала натянутой.
– Пап, только родители, – сказала она тихо, но микрофон рядом всё равно поймал часть фразы.
Люди, может, и не поняли. А я поняла.
Сергей отпустил мою руку.
– Лара…
– Иди, – сказала я. – Всё нормально.
Он пошёл один. Я сидела, разглаживала салфетку на коленях и старалась не смотреть на маленькую карточку с моим именем. На ней было написано: «Лариса Петровна». Красиво, с завитушками. Будто я приглашённый специалист.
После свадьбы Сергей долго извинялся.
– Она растерялась. Там Светлана сидела, её родственники…
– Серёж, не надо. Я взрослая.
– Но тебе было неприятно.
– Было, – сказала я. – И пройдёт.
Прошло ли? Не знаю. Скорее, я просто сложила это внутрь, как складывают ненужную, но добротную вещь на антресоль: выкинуть жалко, пользоваться нельзя.
Когда родилась Настя, Катя позвонила мне из роддома. Голос у неё был слабый и счастливый.
– Лариса Петровна, у нас девочка. Маленькая такая. Папе скажите, пусть не переживает, всё хорошо.
Я тогда расплакалась прямо возле плиты. У меня суп убежал, Сергей прибежал на запах, а я стояла с телефоном, вся в слезах, и улыбалась.
– Что? – испугался он.
– Внучка у тебя, дед.
Он меня обнял, и мы оба стояли посреди кухни, пока на плите шипела мокрая конфорка.
С того дня наша квартира наполнилась детскими вещами. Пелёнки, погремушки, кремы, смешные носочки размером с ладошку. Катя звонила часто.
– Лариса Петровна, вы не подскажете, как животик гладить?
– Лариса Петровна, можно я к вам на час? Я посплю у вас на диване, а вы с Настей посидите?
– Лариса Петровна, папа не может, а вы не заберёте нас из поликлиники?
Я ездила. Сидела. Укачивала. Варила ей супы, потому что Катя забывала есть. Гладила маленькие распашонки. Научилась различать плач от голода и плач от усталости. В три месяца Настя успокаивалась у меня на руках быстрее, чем у кого бы то ни было. Сергей гордился:
– Видишь? Признала.
Я отмахивалась:
– Просто руки тёплые.
Но в душе, конечно, радовалась. Не буду изображать святую. Мне хотелось, чтобы этот ребёнок меня любил. Не вместо кого-то. Просто так.
Когда Настя начала говорить, первое «ба» она сказала, глядя на мою чашку. Я сама себя одёрнула: не придумывай. Потом она стала лепетать «баба Ла». Сергей смеялся:
– Всё, Лариса, теперь ты официально.
Я каждый раз отвечала:
– Не торопи. Как Катя скажет, так и будет.
Но сердце уже сдалось.
Светлану я видела редко. Она приезжала к Кате с пакетами фирменной одежды для Насти и дорогими игрушками, которые мигали, пели и быстро надоедали. Мы здоровались вежливо.
– Лариса, вы всё ещё в библиотеке? – спрашивала она.
– Уже нет, на пенсии. Подрабатываю в читальном зале при школе.
– А, понятно.
В её «понятно» всегда было что-то холодное. Будто я не человек, а старый табурет, который почему-то не выбросили.
Однажды мы все собрались у Кати на день рождения Насти. Ребёнку исполнялось три. Я испекла медовик, потому что Настя любила мягкие коржи. Принесла книжку с большими картинками, где надо было искать зайца на каждой странице. Настя кинулась ко мне:
– Баба Лара!
Я успела присесть и раскрыть руки. Она повисла у меня на шее.
И тут Светлана сказала громко, на всю комнату:
– Настенька, бабушка здесь. А это Лариса Петровна. Не надо путать взрослых.
Стало тихо. Муж Кати, Игорь, уставился в тарелку. Сергей поставил стакан на стол так резко, что вода плеснула на скатерть.
Катя улыбнулась виновато, но ничего не сказала.
Я погладила Настю по спине.
– Иди к гостям, солнышко.
Она ушла. А я пошла на кухню помочь с салатом. Руки у меня дрожали, нож стучал по доске. Катя зашла следом.
– Вы не обращайте внимания. Мама у меня эмоциональная.
– Катя, я ведь не просила называть меня бабушкой.
– Я знаю.
– Ребёнок сам так сказал.
– Я знаю, – повторила она и вздохнула. – Но маме неприятно.
– А мне?
Катя подняла глаза. В них мелькнуло раздражение.
– Ну вы же взрослая. Вы можете понять.
Вот эта фраза потом долго ходила за мной по квартире. «Вы же взрослая». Как будто взрослым не больно. Как будто после пятидесяти у женщины вместо сердца появляется толстая кожа.
После того дня я стала осторожнее. Когда Настя звала меня бабой Ларой, я не поправляла, но и не поощряла. При Кате отвечала просто:
– Я здесь.
Сергей злился.
– Это что за новости? Ты её с младенчества нянчишь.
– Не надо, Серёж.
– Надо. Я поговорю с Катей.
– Не говори. Сделаешь хуже.
Он всё равно поговорил. Вернулся мрачный.
– Она сказала, что я давлю.
– Значит, не дави.
– Лара, почему ты всё время отступаешь?
Я тогда стояла у раковины и мыла чашки. На одной была нарисована фиалка, старая такая чашка, ещё от моей мамы. Я ответила не сразу.
– Потому что если я начну бороться за место, которое мне не хотят дать, я потеряю и то, что есть.
Сергей ничего не сказал. Только подошёл и выключил воду.
– А если то, что есть, тебя унижает?
Я не нашлась, что ответить.
Катя продолжала звонить. Иногда ласково, иногда торопливо. Я помогала, но уже без прежней радости. Не потому, что Настя стала мне меньше дорога. Наоборот. Просто каждое «Лариса Петровна, выручите» звучало теперь как напоминание: выручить можно, быть родной нельзя.
Однажды Катя попросила посидеть с Настей, пока они с Игорем поедут выбирать кухню.
– Мама занята, а папа на работе. Вы сможете?
– Смогу.
Настю привезли с рюкзачком. Она сразу побежала к коробке с карандашами.
– Баба Лара, будем рисовать дом!
Катя, снимая пальто, сказала:
– Настя.
Девочка вздрогнула.
– Просто Лара, – быстро сказала она.
Я заметила, как она опустила глаза. И впервые почувствовала не только боль, но и злость. Не на ребёнка. На взрослых, которые заставляют маленького человека выбирать слова, чтобы никому не стало обидно. А самой ей как?
Мы рисовали дом. Настя нарисовала крышу, солнце, дедушку с огромными ушами и меня в синем платье.
– А это кто? – спросила я.
– Ты.
– А почему платье синее?
– Ты в нём добрая.
Я засмеялась.
– В других платьях я злая?
– Нет. Но в синем ты как сказка.
Этот рисунок я потом повесила на холодильник. Катя увидела его через неделю, когда забегала за банкой солёных огурцов.
– Ой, это Настя рисовала?
– Да.
Она подошла ближе. На рисунке под моей фигуркой детской рукой было написано: «баба лара». Буквы кривые, половина перевёрнутые.
Катя молча сняла магнит, перевернула лист обратной стороной и прикрепила снова.
– Пусть не закрепляется, ладно?
Я смотрела на белую сторону бумаги и чувствовала, как во мне что-то медленно закрывается.
– Ладно, – сказала я.
Она даже не поняла. Взяла огурцы, поцеловала отца в щёку и ушла.
Той ночью я долго не спала. Сергей ворочался рядом.
– Лар, ты плакала?
– Нет.
– Я слышу.
– Серёжа, я устала быть удобной.
Он сел на кровати.
– Давно пора ей сказать.
– Я не хочу ссориться.
– А ты уже ссоришься. Только одна. Молча.
Утром я сняла рисунок с холодильника, аккуратно положила в папку, где хранила Настины первые каракули, засушенный лист клёна, билет с детского спектакля. Закрыла папку и убрала в шкаф. Не из обиды. Просто мне больше не хотелось выставлять напоказ то, что кому-то мешало.
Летом Катя стала звонить чаще. То у неё совещание, то Игорь задерживался, то Светлана уехала на процедуры в санаторий. Я иногда соглашалась, иногда говорила, что не могу. У меня и правда были дела: школа, кружок чтения для детей, огород у подруги Тамары, куда я ездила помогать с клубникой. Но дело было не только в занятости.
Когда я в первый раз отказала, Катя удивилась.
– Вы не сможете? Совсем?
– Совсем. У меня занятие с детьми.
– Ну перенести нельзя?
– Нельзя.
Она помолчала.
– Понятно.
В этом «понятно» уже слышалась не просьба, а укор. Раньше я бы начала объяснять, оправдываться, предлагать другой день. Теперь сказала:
– Если нужно, могу дать телефон женщины, которая иногда помогает с детьми. Хорошая, проверенная.
– Нет, спасибо. Мы не чужим людям ребёнка оставляем.
Я чуть не сказала: «А я кто?» Но промолчала.
Самое неприятное случилось на празднике в саду. Настя участвовала в утреннике, была ромашкой. Катя позвала нас с Сергеем сама.
– Приходите, она будет рада.
Я надела то самое синее платье. Не специально. Или специально, но сама себе не призналась. Купила маленький букетик ромашек, хотя Сергей сказал, что дети всё равно больше радуются сладкому.
В зале было душно, пахло бумажными костюмами и лаком для волос. Светлана сидела в первом ряду, рядом с Катей. Нам достались места сбоку. Настя увидела нас, замахала рукой. Я тоже помахала.
После выступления дети выбежали к родителям. Настя понеслась ко мне.
– Баба Лара, ты пришла!
Я присела, обняла её одной рукой, другой держала букет. И тут Катя оказалась рядом.
– Настя, сколько раз можно? Это Лариса Петровна. Бабушка сидит там.
Она сказала это не зло, но громко. Несколько мам повернулись. Одна воспитательница неловко улыбнулась. Сергей побледнел.
Настя стояла между нами, прижимая к груди бумажный лепесток, который отклеился от костюма.
– Я забыла, – прошептала она.
И вот это «я забыла» ударило меня сильнее всего. Ребёнок должен был не радоваться, а помнить правила. Кого как назвать. К кому как подбежать. Где не ошибиться.
Я выпрямилась.
– Катя, не надо её одёргивать при всех.
Она нахмурилась.
– Я просто объясняю.
– Нет. Ты заставляешь её стыдиться своей радости.
Катя покраснела.
– Давайте не здесь.
– Согласна. Не здесь.
Я отдала Насте букет.
– Ты была самой красивой ромашкой.
Она улыбнулась, но уже осторожно.
По дороге домой Сергей молчал. А потом сказал:
– Я горжусь тобой.
– Нечем гордиться. Я сказала одну фразу и теперь чувствую себя виноватой.
– Вот это и страшно. Тебя обидели, а виноватой чувствуешь себя ты.
Дома я сняла синее платье и повесила его в шкаф. Больше я его долго не надевала.
Катя не звонила почти две недели. Сергей сам набрал её, говорил коротко, закрывшись на кухне. Я слышала только обрывки:
– Нет, она не обязана… Катя, ты перегибаешь… Я не выбираю между вами… Не надо так.
Потом он вышел усталый.
– Сказала, что мы делаем из неё виноватую.
– А ты что?
– Сказал, что она и есть виноватая в этом конкретном вопросе.
Я посмотрела на него внимательно. Сергей редко говорил жёстко. Обычно он сглаживал, шутил, уходил в ремонт розетки или настройку телевизора. А тут стоял у окна, сжав губы.
– Спасибо, – сказала я.
– Поздно я начал, Лара.
– Лучше поздно, чем никогда.
Мы тогда впервые за долгое время поговорили честно. Не о Кате даже, а о нас. О том, что я всё время боялась показаться лишней. Что он боялся потерять дочь, поэтому позволял ей делать вид, будто я приложение к его квартире. Что любовь не должна доказываться бесконечной готовностью подстроиться.
– Я не хочу, чтобы ты воевала, – сказал он. – Но и прятаться ты не должна.
В конце месяца Катя пришла сама. Без Насти. Принесла пирожные в коробке с золотой ленточкой. Я сразу поняла: что-то нужно. Не потому, что стала злой. Просто у просьб бывает особый запах. Сладкий и тревожный.
– Можно чай? – спросила она.
– Конечно.
Мы сидели на кухне. Сергей был в комнате, но дверь оставил открытой. Катя крутила ложечку в чашке.
– Лариса Петровна, у нас ситуация.
Я молчала.
– Мне предложили поехать на курсы повышения квалификации. Очень хорошие. Почти на всё лето. Это важно для работы. Игорь тоже будет занят, у него объект за городом. Мама сказала, что не сможет, у неё свои планы и здоровье. Садик закрывается на ремонт. Мы думали…
Она подняла на меня глаза.
– Может, Настя поживёт у вас? Ну, не всё лето прямо, но большую часть. Ей у вас хорошо. И вы же её любите.
Сергей вышел из комнаты, но я жестом попросила его не вмешиваться.
Вот он, момент. Не громкий. Не на свадьбе, не при гостях, не со слезами. Просто наша кухня, чашки, коробка пирожных, за окном тополь шевелит листьями. А внутри у меня всё стало ясным.
Я вдруг вспомнила Катю с алгеброй, свадебную карточку, перевёрнутый рисунок, ромашку в саду, Настино «я забыла». И ещё вспомнила себя, молодую библиотекаршу, которая так хотела заслужить право быть нужной.
– Нет, Катя, – сказала я.
Она даже не сразу поняла.
– Что нет?
– Настя не будет жить у нас всё лето.
– Почему?
Вопрос прозвучал искренне. Будто отказ был чем-то невозможным, нарушением природы.
– Потому что ребёнку нельзя объяснять, что я ей никто, а потом отдавать мне её на всё лето как родному человеку.
Катя сжала ложку.
– Я никогда не говорила, что вы никто.
– Говорила. Не этими словами. Но говорила. И не раз.
– Это из-за слова «бабушка»? Серьёзно?
– Нет. Не из-за слова. Из-за права на близость. Ты не обязана считать меня матерью. Я этого никогда не просила. Но ты не можешь пользоваться моей любовью и одновременно запрещать ей иметь имя.
Катя резко встала.
– То есть вы наказываете Настю?
– Нет. Я защищаю и её тоже. Ей не нужно жить у человека, к которому ей нельзя привязываться свободно.
– Но она вас любит!
– Я знаю. И я её люблю.
– Тогда как вы можете отказать?
Вот тут во мне что-то дрогнуло. Старое чувство вины поднялось, как вода в раковине, когда забита труба. Я посмотрела на Сергея. Он стоял молча, но смотрел прямо на меня. Не подталкивал. Просто был рядом.
– Могу, – сказала я. – Потому что любовь не означает, что я должна соглашаться на всё.
Катя отвернулась к окну.
– Я думала, вы другая.
– Я тоже долго так думала.
Она взяла сумку.
– Пап, ты ничего не скажешь?
Сергей шагнул ближе.
– Скажу. Лариса права.
– Конечно. Теперь у вас своя семья.
Он побледнел.
– Катя, не говори так. Ты моя дочь. Настя моя внучка. Но Лариса не бесплатная нянька и не запасной аэродром. Если тебе нужна помощь, проси уважительно. И принимай отказ.
Катя усмехнулась, но глаза у неё блестели.
– Хорошо. Всё понятно.
Она ушла, забыв пирожные. Я смотрела на коробку и почему-то думала, что золотая ленточка слишком туго завязана.
После её ухода я села и закрыла лицо руками.
– Я плохая? – спросила я.
Сергей опустился рядом.
– Нет.
– Настя-то ни при чём.
– Ни при чём. Но и ты ни при чём.
– Она будет думать, что я её бросила.
– Мы объясним. Спокойно. Без обвинений.
Объяснять пришлось раньше, чем я думала. Настя сама позвонила через пару дней с Катиного телефона. Голос у неё был тихий.
– Лара, ты на меня обиделась?
У меня сердце сжалось.
– Нет, солнышко. Ни капельки.
– Мама сказала, я не буду у вас жить.
– Не будешь. Но ты можешь приходить в гости. И мы можем гулять, когда взрослые договорятся.
– А почему жить нельзя?
Я закрыла глаза. Детям нельзя врать, но и взрослые обиды на них складывать нельзя.
– Потому что взрослые иногда сначала должны разобраться между собой. Это не из-за тебя.
– Я тебя люблю.
– И я тебя люблю. Очень.
Она помолчала.
– Можно я буду звать тебя Ларой?
– Можно.
– А если забуду?
Я сглотнула.
– Ничего страшного. Я не буду сердиться.
После этого звонка я пошла в спальню, достала папку с рисунками и долго держала в руках тот лист, где я была в синем платье. На белой обратной стороне остался след от магнита. Я перевернула рисунок лицом к себе и положила на стол. Не на холодильник. Пока не могла. Но и прятать больше не хотела.
Катя нашла выход: часть лета Настя ходила в частную группу при детском центре, часть времени с ней сидела Светлана, часть – Игорь брал отпуск. Было, конечно, неудобно. Катя прислала мне одно короткое сообщение: «Мы справились». Я ответила: «Рада за вас».
Сергей сказал:
– Колко.
– Зато честно.
Он усмехнулся:
– Учишься.
Я и правда училась. Отказывать без оправданий. Не бежать первой мириться, когда меня же и обидели. Не путать доброту с привычкой быть удобной.
Осенью Настя пошла на подготовку к школе. Катя привела её к нам после занятия неожиданно. Я открыла дверь и растерялась: на пороге стояла Настя с рюкзаком, а за ней Катя, какая-то уставшая, без своей обычной собранности.
– Можно на минуту? – спросила она.
– Проходите.
Настя сразу побежала к Сергею показывать тетрадь с палочками. Мы с Катей остались в прихожей.
– Я хотела сказать… – она запнулась. – Я много думала.
Я молчала. Не из гордости. Просто боялась помочь ей договорить и опять всё сгладить.
– Мне казалось, если Настя будет называть вас бабушкой, мама совсем отдалится. Она и так всё воспринимает болезненно. Я пыталась всем угодить.
– А получилось?
Катя устало улыбнулась.
– Нет. Получилось обидеть вас и запутать Настю.
Я не ожидала, что она скажет это так прямо. Даже руки похолодели.
– Спасибо, что сказала.
– Я не могу обещать, что сразу всё будет идеально. Мама всё равно будет недовольна. Но я поговорила с Настей. Сказала, что она может называть вас так, как ей тепло. Если вы не против.
Я посмотрела в комнату. Настя сидела на ковре и объясняла деду, что букву «ж» писать труднее всех, потому что она как жук с лапами.
– Я не против, – сказала я. – Но, Катя, мне важно другое. Если вам нужна помощь, я буду помогать, когда могу. Не всегда. Не по первому звонку. И без того, чтобы меня потом ставили на место.
Катя кивнула.
– Я поняла.
– Не знаю, поняла ли. Но я рада, что ты пытаешься.
Она вдруг тихо сказала:
– Я помню вашу шарлотку с корицей. В девятом классе. Я тогда специально сказала гадость.
– Знаю.
– А вы всё равно на следующий раз испекли без корицы.
Я улыбнулась.
– Хотела понравиться.
– А я хотела, чтобы вы ушли.
– Тоже знаю.
Она посмотрела на меня, и в её лице впервые не было защиты.
– Вы не ушли.
– Нет.
– Простите.
Слова были негромкие, не праздничные, без объятий и слёз. Но настоящие. А настоящие извинения редко бывают красивыми. Они чаще неловкие, как плохо пришитая пуговица, зато держат.
Настя выбежала в коридор.
– Баба Лара, дедушка неправильно жука нарисовал!
Катя вздрогнула, но промолчала. Только посмотрела на меня.
Я присела к Насте.
– Сейчас разберёмся с вашим жуком.
Девочка взяла меня за руку. Просто так. Без оглядки.
С тех пор всё не стало сказкой. Светлана по-прежнему делает вид, что я дальняя знакомая. Катя иногда срывается на прежний тон, потом сама себя одёргивает. Я тоже не всегда мягкая. Бывает, услышу просьбу и сразу напрягаюсь: опять используют? Потом разбираюсь, где правда, а где моя старая обида.
Но правила у нас теперь другие. Настя приходит к нам по субботам, если мы заранее договорились. Иногда остаётся ночевать, когда мне самой хочется, а не потому, что все остальные заняты. У неё есть дома две фотографии: со Светланой на море и с нами с Сергеем в парке. Катя сама поставила обе на полку.
А тот рисунок, где я в синем платье, снова висит на холодильнике. Уже в новой рамочке, которую Сергей купил на рынке. Под кривыми буквами «баба лара» я ничего не исправляла.
Недавно Катя зашла за Настей и увидела, как я поправляю рамку.
– Хороший рисунок, – сказала она.
– Самый дорогой, – ответила я.
Она кивнула. И впервые не стала переворачивать лист.
Может быть, кому-то мой отказ покажется жестоким. Может, надо было проглотить обиду и забрать ребёнка на всё лето, ведь дети не виноваты во взрослых сложностях. Я сама много раз так думала. Но теперь знаю: если взрослые не умеют уважать границы друг друга, дети всё равно это чувствуют. И потом учатся либо угождать всем, либо пользоваться теми, кто молчит.
А как бы вы поступили на моём месте: согласились бы помогать ради ребёнка или сначала потребовали бы уважения к себе?