Как обновленная Исламская Республика изменит Ближний Восток, прогнозируют доцент кафедры исследований Ближнего Востока в Школе перспективных международных исследований университета Джонса Хопкинса Наргес Баджогли и профессор международных отношений и исследований Ближнего Востока имени Маджида Хаддури в Школе перспективных международных исследований университета Джонса Хопкинса Вали Наср.
В начале американо-израильской войны против Ирана в феврале 2026 года казалось, что Исламская Республика потерпела поражение и ослабла. Масштабные бомбардировки разрушили промышленность и инфраструктуру, а морская блокада со стороны США подорвала и без того слабую экономику. В начале марта президент США Дональд Трамп заявил журналистам на борту президентского самолёта: «Мы уничтожили всю их империю зла». Несколько недель спустя он объявил о «полной и безоговорочной победе».
Однако спустя три месяца картина выглядит совсем иначе. Иран сохранил свой военный и промышленный потенциал, и, несмотря на призывы Трампа к иранцам свергнуть режим, народного восстания не предвидится. Первоначальная цель войны — нанести смертельный удар по Исламской Республике — оказалась недостижимой.
Вместо того чтобы сломить Иран, война превратила его в нечто совершенно иное. Чтобы выжить и получить новые стратегические преимущества, Исламская Республика должна была адаптироваться и внедрять инновации, меняя подходы к ведению войны, управлению государством и обществом. И делать это нужно было с беспрецедентной скоростью. Теперь Тегеран уверен в своих достижениях и намерен закрепить их как внутри страны, так и за рубежом. Война породила новый Иран, который изменит облик Ближнего Востока и будет влиять на геополитику еще долгие годы.
ТИХАЯ СМЕНА ВЛАСТИ
Возомнив, что иранский режим ослаб после 12-дневной войны с Израилем в июне 2025 года и народного восстания в январе 2026 года, Израиль и США 28 февраля нанесли авиаудары по Ирану. Они рассчитывали на быструю победу, совершив точечные ликвидации иранского руководства. Но обезглавливание не привело к краху режима. Напротив, оно открыло дорогу к власти новому поколению.
Многие западные наблюдатели считают, что новое руководство, сформировавшееся во время войны и состоящее в основном из представителей Корпуса стражей исламской революции, придерживается более жёсткой идеологической линии и враждебно настроено по отношению к США и Израилю. Но это не совсем так. На самом деле его отличает нечто более тонкое и важное. Наблюдатели за пределами Ирана сосредоточили внимание на нескольких высокопоставленных лидерах, таких как новый верховный лидер Моджтаба Хаменеи, спикер парламента Мохаммад Багер Галибаф и командующий Корпусом стражей исламской революции Ахмад Вахиди. Однако более важным фактором является трансформация в низовых структурах: новое поколение командиров Корпуса стражей исламской революции и гражданских сотрудников служб безопасности, вступивших во взрослую жизнь после революции 1979 года. Теперь они занимают ключевые посты, связанные с принятием решений, и их националистические взгляды на государственное управление и безопасность меняют облик Исламской Республики.
Мировоззрение революционеров-основателей, в том числе бывших лидеров Рухоллы Хомейни и Али Хаменеи, сформировалось в результате многолетней борьбы против поддерживаемого США режима Мохаммеда Реза Пехлеви и многолетнего пребывания в шахских тюрьмах или в изгнании. Те, кто сегодня стоит у руля, второе поколение иранских революционеров, в том числе Моджтаба Хаменеи, Галибаф и Вахиди, были подростками и молодыми людьми во время ирано-иракской войны. Их мировоззрение закалилось в окопах самой продолжительной обычной войны XX века. Представители нового управленческого класса в политических и вооруженных силах Ирана, третье поколение революционеров, не знают ничего, кроме постреволюционного Ирана. Офицеры вооруженных сил и Корпуса стражей исламской революции, а также связанных с ними силовых структур переняли структурированную технократическую культуру и стратегический подход, основанный на национальной обороне, а не на революционной идеологии. И они правят с уверенностью лидеров, которые считают, что успешно защитили Иран в двух войнах против превосходящих его в военном отношении держав (12-дневная война в прошлом году и гораздо более масштабный конфликт в этом году), добившись того, что обещала революция: реального ослабления влияния США на Ближнем Востоке.
Предыдущий верховный лидер, аятолла Али Хаменеи, убитый в первый день февральской войны, был продуктом интеллектуальных и политических течений дореволюционного Ирана эпохи Пехлеви. Его политическое мировоззрение формировалось в ходе дискуссий со светскими националистами, левыми и либералами, которые разделяли его стремление свергнуть монархию и противостоять западному империализму. Придя к власти, лидеры революции навязали Ирану свою идеологию, но так и не избавились от неуверенности, присущей попыткам утвердить свое право на власть над обществом, которое не желало полностью подчиняться.
Новое поколение не знает об этом из первых рук. Большинство из них были детьми, когда была основана Исламская Республика, и выросли с верой в её право на власть. Эти люди не пробивались к власти с оружием в руках, они взрослели внутри властных структур, воспринимая их легитимность как данность. Неуверенность, которая была характерна для поколения основателей, — постоянная необходимость доказывать, что революция была настоящей, её цели — серьезными, а старая элита — действительно повержена, — практически исчезла. Они не защищают революцию. Они управляют государством.
Это психологическое различие имеет огромное практическое значение. Когда поколение Али Хаменеи сталкивалось с внешним миром — в ходе переговоров об освобождении заложников, ядерных переговоров, региональных противостояний, — в их риторике всегда присутствовал подспудный гнев, голос, взывающий к исторической несправедливости и исламу. Это было мощное и искреннее чувство, но оно играло против них в стратегическом плане. Из-за него они вели себя предсказуемо, занимали оборонительную позицию и склонны были отождествлять защиту своей идеологии с защитой национальных интересов Ирана, которые не всегда совпадали.
Новое поколение отделило революцию от государственного управления. Как внутри страны, так и за рубежом оно не проповедует революционное величие и не выступает за революционную активность. Новые лидеры — это представители истеблишмента: прагматичные, закаленные в боях националисты, трезво оценивающие возможности и уязвимые места Ирана. В отличие от своих предшественников, они могут проявлять стратегическое терпение и действовать решительно. Они часто и публично указывают на слабые стороны Ирана — на то, что поколение основателей было слишком неуверенным в себе, чтобы делать это честно, — и рассматривают их как проблемы, требующие решения. Этот инстинкт лежал в основе перемен, которые произошли в Тегеране в период между двумя войнами.
ЗАКАЛЁННЫЕ В БОЯХ
До американо-израильской атаки в июне 2025 года иранские власти полагали, что смогут бесконечно долго балансировать между войной и миром с США и Израилем. Они ошибались, и расплата за это самоуспокоение началась сразу после окончания 12-дневной войны. Новое руководство Корпуса стражей исламской революции ожидало, что июньское перемирие будет нарушено и начнется новая война, возможно, с самого начала при участии США. В иранских университетах, научно-исследовательских институтах, аналитических центрах и государственных органах начали проводиться дискуссии об извлеченных уроках и необходимых изменениях. За эти восемь месяцев произошло больше институциональных изменений, чем за предыдущие десять лет. Многие решения в сфере торговли, сельского хозяйства, управления экономическими и социальными услугами были переданы из Тегерана в столицы провинций. А организации, курирующие пропаганду, коммуникацию с внутренней аудиторией и распространение информации за рубежом, претерпели кардинальные изменения. Бюрократическая инертность долгое время была отличительной чертой Исламской Республики, но теперь на смену ей пришел императив быстрой адаптации. В этом процессе ведущую роль взяли на себя технократы, принимающие решения.
После того как Хаменеи был убит в результате авиаудара США и Израиля, его сын Моджтаба быстро и на удивление спокойно занял его место. Новое поколение, выросшее после войны в июне 2025 года, поддержало его отчасти потому, что он долгое время был их защитником. Моджтаба служил в Корпусе стражей исламской революции и участвовал в ирано-иракской войне, прежде чем поступил в семинарию, чтобы стать священнослужителем. Позже он служил под началом своего отца, наблюдая за трансформацией Корпуса стражей исламской революции и становлением его будущего руководства. Приход Моджтабы к власти подтвердил и ускорил смену поколений, что привело не к институциональному краху, которого ожидал Вашингтон, а к прямо противоположному результату.
То, как был убит старший Хаменеи — в собственном доме, а не в бункере, — имело огромное значение. Новые лидеры сразу же представили его смерть как мученическую, и это сработало. Убийство Хаменеи не деморализовало систему, а дало новому поколению лидеров направление и цель. Первым делом они мобилизовали рядовых членов Исламской Республики вокруг идеи его памяти. Этот посыл также сплотил вокруг флага ещё большую часть иранского общества.
НОВОЕ ПОКОЛЕНИЕ ОТДЕЛИЛО РЕВОЛЮЦИЮ ОТ ГОСУПРАВЛЕНИЯ
То, как Иран вел последующую войну, отражало технократический подход нового поколения. Исламская Республика долгое время существовала в условиях хаотичного переплетения конкурирующих центров власти, что приводило к бесконечным внутренним спорам и косной инерции. Но в период между двумя войнами этот хаос уступил место организационной дисциплине и устойчивости. Для ускорения военных преобразований был создан новый Высший совет обороны во главе с генералами Корпуса стражей исламской революции Абдолрахимом Мусави, Мохаммадом Пакпуром и Али Шамхани. Галибаф, бывший генерал Корпуса стражей исламской революции, ставший спикером парламента в 2020 году, и Али Лариджани, секретарь Высшего совета национальной безопасности, выполняли параллельные функции в гражданской и экономической бюрократии, работая через правительственные министерства и муниципальные власти. Ветераны ирано-иракской войны научились справляться с непреодолимыми трудностями на передовой. Столкнувшись с самой серьезной проблемой для Ирана с 1980-х годов, поколение революционеров-основателей быстро перестроило государственное управление с учетом военных реалий. Эти лидеры старшего поколения курировали переход власти к новому поколению, которое быстро превратило разрозненные центры власти в единую структуру принятия решений, способную пережить уход любого лидера.
Вооруженные силы Ирана были реорганизованы в сеть оперативных командований, которые больше походили на партизанские отряды, чем на обычные вооруженные силы. Власть была сосредоточена в руках единомышленников, а не распределена между различными фракциями. Лариджани, Мусави, Пакпур и Шамхани погибли в результате последующих израильских ударов, но стойкость, которую они помогли укрепить, не ослабла.
На поле боя иранские вооруженные силы с точностью применили уроки войны, разразившейся в июне 2025 года. В ответ на американо-израильскую атаку, начавшуюся в феврале 2026 года, они нанесли систематические удары ракетами и беспилотниками, чтобы истощить запасы американских и израильских перехватчиков по всему региону. Они пришли к выводу, что их противники рассчитывали быстро уничтожить иранский ракетный потенциал и не были готовы к затяжной кампании. Во время войны 2025 года Израиль наносил удары по въездам в «ракетные города» Ирана, фактически блокируя их и вынуждая Иран запускать ракеты в основном из восточных регионов, до которых Израилю было не добраться. В ответ Иран рассредоточил свои ракетные установки по обширной территории страны и разместил в «ракетных городах» инженеров и военных, которые в режиме реального времени ремонтировали поврежденные пусковые установки и въезды. Это позволило Ирану вести огонь дольше, чем ожидали Израиль и США.
Корпус стражей исламской революции также использовал дешевые беспилотники для подавления американских радиолокационных систем и военных позиций в Персидском заливе и Израиле, препятствуя бомбардировкам и открывая ракетным ударам доступ к целям по всему региону. Опираясь на логику асимметричной войны и опыт использования «волны людей» для подавления иракских позиций в 1980-х годах, Иран запустил рои беспилотников «Шахед». Это дешевое одноразовое оружие выводило из строя системы противовоздушной обороны, защищавшие американские базы, а также базы арабских союзников Вашингтона, и открывало коридоры для высокоточных ракет, которые наносили удары по важным целям. Иранские военные научились не только выдерживать удары, но и получать стратегическое преимущество, срывая планы противника.
НОВЫЙ БАЛАНС СИЛ
Самая значительная победа нового поколения лидеров заключается в том, что их стратегия сработала. Государство пережило обезглавливание. Оно выдержало сокрушительные бомбардировки со стороны США и Израиля, установило контроль над Ормузским проливом и выдержало морскую блокаду со стороны США. При этом оно расширило зону боевых действий до Персидского залива, нанеся серьезный ущерб 16 американским базам и выведя из строя несколько из них. В марте иракские ополченцы вынудили США покинуть Кэмп-Виктори — крупный военный объект в Багдаде, который американские войска занимали с 2003 года.
Атаки со стороны Ирана также привели к кризису доверия между странами Персидского залива. Соединенные Штаты принесли войну в их города и разрушили жизненно важную инфраструктуру, не сумев их защитить. Их экономики пострадали. Недоверие между странами Персидского залива и Вашингтоном сохранится и после окончания непосредственного конфликта. Пока неясно, сколько американских баз будет восстановлено и будут ли Соединенные Штаты или их арабские союзники использовать их против Ирана, который показал, что может контролировать Ормузский пролив.
Перекрыв Ормузский пролив и нанеся удары по энергетической инфраструктуре, Иран нанес значительный ущерб мировым энергетическим рынкам и торговле. Эта наступательная операция, в ходе которой использовались рои беспилотников, «москитный флот» из быстроходных катеров и мины, продемонстрировала возможности, которые Вашингтон долгое время не принимал во внимание. Тегеран считает сложившуюся тупиковую ситуацию новым балансом сил. Морская блокада со стороны США нанесла удар по экономике Ирана, но при этом обнажила стратегическую важность контроля Ирана над проливом. Перейдя от воздушной войны к морской блокаде, Соединенные Штаты фактически признали, что Иран изменил поле боя, на котором будет разворачиваться конфликт.
Трамп воспринял морскую блокаду как серебряную пулю, которая выиграет войну, но это только усилило давление на мировую экономику. Тупиковая ситуация подразумевала больший стратегический паритет, который иранское руководство подчеркнуло, заявив, что война закончится только тогда, когда Соединенные Штаты и Иран снимут свои удавки в Персидском заливе. В будущем контроль над проливом, который, несомненно, является важнейшим узловым пунктом мировой экономики, будет служить для Тегерана экономическим рычагом и сдерживающим фактором на случай будущих нападений. Для иранских лидеров эта вновь обретенная власть отчасти компенсирует издержки, понесенные в ходе войны, в том числе ослабление ливанского союзника «Хезболлы», а также другие неудачи последних лет, такие как потеря Сирии в качестве стратегического коридора после падения режима Башара Асада, который был самым верным союзником Ирана в арабском мире.
По мнению Тегерана, многолетняя политика сдерживания Ирана со стороны США подошла к концу. Новый региональный порядок будет определяться не столько доминированием Америки, сколько многополярностью, в которой Китай будет играть все более важную роль, а Иран — не второстепенную, а ключевую. Тегеран намерен закрепить эти достижения в любом соглашении, которое положит конец войне. Настойчивое стремление Ирана контролировать Ормузский пролив и взимать плату за проход судов, а также выдвижение предварительных условий для переговоров — прекращение огня в Ливане и снятие морской блокады США — отражают уверенность руководства страны в том, что война изменила баланс сил в её пользу. Новые правители Ирана ведут переговоры соответствующим образом.
ГОСУДАРСТВЕННАЯ ПОЛИТИКА ПРЕВОСХОДИТ ИДЕОЛОГИЮ
Иран добился этих стратегических преимуществ, с удивительной быстротой применив на практике уроки 12-дневной войны. В июне 2025 года Иран оказался втянут в войну на условиях Израиля. На этот раз он был полон решимости сражаться самостоятельно. Помимо реорганизации иранских вооруженных сил, можно выделить несколько конкретных мер. Одной из них стало наступление Тегерана на информационную инфраструктуру. Иранское командование с самого начала понимало, что не может сравниться с США и Израилем в области спутниковой разведки, высокоточных ударов и интегрированной противовоздушной обороны. Но оно могло помешать принятию решений на поле боя в США и Израиле, создавая разрыв между тем, что фиксировали датчики, и тем, что интерпретировали командиры. Удары по американским радиолокационным станциям по всему Персидскому заливу ослабили инфраструктуру раннего предупреждения и целеуказания, на которой основывались воздушные операции США и Израиля в регионе. Иран систематически работал над тем, чтобы подорвать технологическое превосходство противника, а не вступать с ним в прямое противостояние.
Еще одним важным событием стал захват Ираном Ормузского пролива. В Тегеране уже давно обсуждали возможность перекрытия пролива, но в Вашингтоне этот вариант отвергали на том основании, что он навредит иранскому экспорту. Кроме того, по мнению американских чиновников, военно-морские силы США могли бы уничтожить надводный флот Ирана в самом начале войны, лишив Тегеран возможности перекрыть пролив. Иран доказал, что все эти предположения ошибочны. На протяжении более чем четырех десятилетий военная доктрина Ирана была сосредоточена на асимметричной войне, призванной использовать уязвимые места обычных вооруженных сил США и Израиля. Ирану не нужен был традиционный военно-морской флот, чтобы перекрыть Ормузский пролив. С помощью беспилотников, быстроходных катеров и угрозы применения мин он осуществлял контроль над проливом, методично оказывая давление, поддерживая его в течение нескольких недель и избегая полномасштабной конфронтации, к которой он не был готов.
Теперь все стороны понимают, что Ормузский пролив — это иранский актив, а не открытый морской путь, защищенный американскими гарантиями. «Для нас больше не важно ослабление санкций, потому что мы знаем, что этого не произойдет, а если и произойдет, то ненадолго, — сказал нам один иранский аналитик. — Мы не повторяем прежних ошибок. Теперь главное — контроль над Ормузом». Это представляет собой фундаментальную переориентацию экономической стратегии Ирана: от стремления к реинтеграции в финансовую систему, возглавляемую Западом, которую новое поколение считает недостижимой, к использованию преимуществ, которые дает Ирану его географическое положение.
Тегеран рассматривает сложившуюся тупиковую ситуацию как новый баланс сил.
Война также подтолкнула Тегеран к углублению тактического сотрудничества с Китаем, выстраиванию отношений, близких к стратегическому партнерству. Иранское руководство пришло к выводу, что нормализации отношений с Соединенными Штатами не предвидится, но оно не может противостоять давлению со стороны США и Израиля в одиночку. Пекин, по мнению Тегерана, считает стойкий Иран достойным и проверенным союзником. «Наши китайские друзья считают, что с начала войны международное положение Ирана улучшилось, — заявил в мае министр иностранных дел Ирана Аббас Арагчи после встречи со своим китайским коллегой в Пекине. — Впереди новая эра сотрудничества между Ираном и Китаем». Столкнувшись с необходимостью восстановления страны после войны, иранские власти как никогда готовы рассматривать Китай в качестве основного внешнего партнера для реконструкции и восстановления экономики.
Коммуникационная кампания Тегерана во время войны стала очередным шагом в сторону от прежнего курса. Сообщения иранского правительства, распространяемые через СМИ и дипломатические каналы, демонстрировали глубокое понимание потребностей мировой аудитории. Посольства Ирана публиковали и распространяли в социальных сетях вирусный контент, в том числе анимированные музыкальные клипы с фигурками Lego, которые вызывали общественный резонанс далеко за пределами Ближнего Востока. Позиция Ирана по поводу войны находила отклик и убеждала аудиторию в арабском мире, Африке, Латинской Америке, Юго-Восточной Азии и даже в США и Европе. Стратегическая коммуникация Ирана демонстрирует ту же технократическую гибкость, которая была характерна для военной кампании.
Наконец иранские власти осознали, что экономические проблемы представляют наибольшую угрозу для политической стабильности страны. Урок, который они извлекли из недавних общенациональных протестов, заключается в том, что экономические проблемы усиливают оппозицию. Едва в апреле было объявлено о прекращении огня, правительство приступило к реализации пакета экономических реформ, отменив ряд субсидий и политически защищенных программ. Руководство страны оправдывало эти меры необходимостью справиться с экономическими последствиями войны. Стремление предать огласке проекты по реконструкции инфраструктуры — мостов, железных дорог, больниц — свидетельствует о том, что правительство движется к заключению нового общественного договора, основанного на доказанной компетентности, а не на идеологии. Корпус стражей исламской революции продемонстрировал свои технократические возможности на поле боя. Сможет ли он с такой же эффективностью управлять экономикой — вопрос, над которым сейчас ломают голову новые лидеры Ирана.
НАЦИОНАЛИСТИЧЕСКИЙ ПОВОРОТ
После массовых восстаний и последовавшей за ними расправы над протестующими в январе 2026 года иранцы, казалось, объединились против режима. В то время политика страны определялась разрывом между беспокойным населением, уставшим от изоляции и усугубляющейся боли от экономических санкций США, и все более непопулярным и ослабленным правительством. Война усложнила эту картину.
Разрушения, вызванные войной, огромны: общественная инфраструктура, заводы, школы, больницы, исторические памятники и даже целые кварталы лежат в руинах. Пока израильские и американские бомбы и ракеты сеяли хаос, Трамп угрожал вооружить сепаратистов, пересмотреть границы Ирана, разрушить его экономику и уничтожить его цивилизацию. Все эти военные и риторические нападки спровоцировали националистическую реакцию, которая не зависела от политических разногласий. Общественный гнев по отношению к режиму никуда не исчез. Горе, разочарование и накопившаяся за десятилетия несправедливость и репрессии обида никуда не делись. Изменился лишь политический ландшафт, в котором находят выражение эти чувства. Теперь инакомыслие проявляется в форме национальной борьбы против внешнего врага, которого иранцы сравнивают с Александром Македонским, завоевавшим Персидскую империю в IV веке до н. э., арабскими войсками, вторгшимися в VII веке н. э., и монголами, пришедшими спустя шесть веков.
Вопреки ожиданиям американцев и израильтян, война не вызвала уличных демонстраций. Чем дольше она продолжалась, тем меньше было похоже, что режим столкнется с общественными восстаниями. Иранское общество мобилизовалось не против государства, а вместе с ним: по всей стране проходили ежедневные митинги, люди выстраивались в живую цепь, чтобы защитить электростанции, и собирались на мостах, которым угрожал Трамп. Резкий раскол между государством и обществом, характерный для Ирана в январе, сгладился — не благодаря убеждению или репрессиям, а благодаря тому, что все вместе пережили бомбардировки и стали свидетелями разрушений.
Согласно анализу Bloomberg, две трети целей, по которым были нанесены удары в Тегеране до прекращения огня, приходились на жилые, коммерческие и другие гражданские здания. В своих интервью иранцы рассказывали, что взрывы сотрясали их тела днём и ночью, оставляя глубокие психологические травмы. Для них иранские вооруженные силы стали не угнетателями, а защитниками. На митингах по всему Ирану, где люди приветствовали ракетные удары и атаки беспилотников, звучали лозунги, отражающие смену настроений: «Бей, ибо ты так хорошо бьешь». Как сказал иранский философ и диссидент Мохаммад Мехди Ардебили в Тегеране на пятой неделе войны: «В этот момент Исламская Республика и Иран — одно и то же. Если падет Исламская Республика, падет и Иран».
Это отношение распространялось и на то, как в стране велась война. Иранцы, порой с удивлением, отмечали, что после нескольких недель бомбардировок и морской блокады в стране не было дефицита продовольствия или топлива, а повседневная жизнь практически не прерывалась. «Если не считать бомбежек, казалось, что войны нет, — сказал нам один житель Тегерана. — Если бы Исламская Республика всегда могла так эффективно управлять обществом, у нас не было бы такого количества жалоб на правительство». Подобные высказывания не являются одобрением, но они отражают изменение отношения иранцев к своим лидерам.
Отключение интернета правительством усилило эту тенденцию. Когда власти перекрыли доступ к внешней информации в качестве защиты от разведывательных операций США и Израиля, иранцы были недовольны, но у них не было другого выбора, кроме как обратиться к внутренней сети и СМИ. Из-за отключения интернета диаспора лишилась доступа к СМИ и социальным сетям, которые были направлены на мобилизацию инакомыслящих, что привело к формированию нового национального дискурса. Появились новые, более сложные точки зрения, в том числе на КСИР, угрозы безопасности, с которыми сталкивается Иран, а также на то, что страна создала и что должна защищать. «Я всегда игнорировал или отвергал то, что «Стражи исламской революции» или правящая система говорили об Израиле или США, — сказал один из давних активистов гражданского общества, которого неоднократно допрашивали за его деятельность. — Но в последние несколько недель у меня был доступ только к внутренним иранским мессенджерам и новостным приложениям, и нам приходилось учитывать их позицию и сталкиваться с реальностью ежедневных нападок». Профессор университета сказал нам: «Страна вступила в национальную войну, и сейчас формируется новая идентичность».
«Достаточно ли вы иранцы?»
Исламская Республика всегда стремилась заключить общественный договор со своим населением, но условия этого договора кардинально менялись на протяжении всей её истории. В первые годы этот договор был основан на революционных преобразованиях и перераспределении богатства. В 1990-е годы он был переориентирован на экономический рост и ограниченные социальные возможности в обмен на политическую стабильность. Два десятилетия назад президент Махмуд Ахмадинежад направлял доходы от продажи нефти на помощь бедным в обмен на лояльность официальной идеологии. Его преемник Хасан Рухани обещал экономический рост благодаря ядерной сделке и ослаблению санкций. Все эти усилия не привели к установлению стабильных отношений между государством и обществом — в разной степени и по разным причинам.
Сейчас предлагается националистически-технократическая сделка, при которой легитимность государства основывается на доказанной способности защищать страну и восстанавливать ее. Условия сделки — национальные, а не исламские. Государственные СМИ создают контент, в котором женщины в хиджабах и без него изображаются как равноправные, иранская идентичность преподносится как культурная, а не чисто религиозная, и ориентируется на те слои общества, которые наиболее решительно отвергали Исламскую Республику, — молодежь и городской средний класс.
Это не либерализация: на самом деле режим по-прежнему жестко подавляет политическое инакомыслие. Но теперь государство признает, что ему нужна социальная база, выходящая далеко за рамки исламской идеологии. Исламская Республика все больше становится похожа не на теократию, а на авторитарное государство правого толка с националистическими взглядами. Исламская идеология сохраняется, но она подчинена императиву национального единства. Теперь проверка на политическую лояльность заключается не в том, «достаточно ли вы исламист», а в том, «достаточно ли вы иранец». Мечеть по-прежнему на своем месте, но доминирующим политическим символом на ожерельях и лацканных значках, которые носят и молодые, и пожилые, стала карта страны. На правительственные митинги в поддержку защиты родины приходят даже критики режима, некоторые из которых в прошлом дорого заплатили за свое несогласие. Эти собрания стали средоточием национализма, направленного на сохранение иранской цивилизации и стремление достойно противостоять превосходящей силе.
Руководство понимает, что это уникальный и, возможно, быстротечный момент. То же самое общество, которое защищало электростанции, вернется к своим недовольствам, как только непосредственная угроза минует. Гнев иранского народа, вызванный репрессиями, неэффективным управлением экономикой и жестоким обращением с женщинами и меньшинствами, был подавлен войной, но не исчез. Уступки государства в социальных вопросах — фактическое ослабление требований к ношению хиджаба, терпимое отношение к концертам и женщинам за рулем мотоциклов — представляют собой попытку сохранить единство в военное время до того, как политическая ситуация изменится. Пока неясно, достаточно ли этого, чтобы коренным образом изменить отношения между государством и обществом.
Иранское общество мобилизовалось не против государства, а вместе с ним.
После окончания войны для иранских властей будет крайне важно решить экономические проблемы. Вашингтон считает, что Тегеран по-прежнему заинтересован в переговорах об ослаблении санкций. Но Корпус стражей исламской революции не рассчитывает на дипломатию: там больше не верят, что США когда-нибудь отменят санкции. Вместо этого они стремятся заключить сделку, которая положит конец войне, закрепит успехи Ирана и откроет путь к получению экономических дивидендов от налогообложения морских перевозок через Ормузский пролив.
Вашингтон интерпретирует эту новую позицию как упрямство, вызванное идеологической косностью и межфракционным соперничеством в Тегеране. «К сожалению, в этой стране абсолютной властью обладают сторонники жесткой линии с апокалиптическим видением будущего, — заявил в апреле госсекретарь США Марко Рубио. — Наши переговорщики ведут переговоры не только с иранцами, — добавил он. — Затем этим иранцам приходится вести переговоры с другими иранцами, чтобы понять, на что они могут согласиться, что они могут предложить, что они готовы сделать и даже с кем они готовы встретиться». Вице-президент США Джейдон Ванс в мае поддержал эту точку зрения. «Возможно, сами иранцы не совсем понимают, в каком направлении они хотят двигаться, — сказал он. — К тому же в их стране много разногласий».
Рубио и Вэнс ошибаются. Дерзкий подход Тегерана не является ни проявлением идеологической косности, ни результатом межфракционной борьбы. Напротив, он свидетельствует о вновь обретенной уверенности Ирана и уроках, извлеченных из войны и предыдущих раундов переговоров. Руководство страны понимает, что Соединенные Штаты стремятся добиться на переговорах того, чего не смогли добиться в ходе войны, и что Вашингтон заинтересован не в сделке, а в капитуляции Ирана. Дважды, в июне прошлого года и в феврале, переговоры с Соединенными Штатами прерывались из-за ударов США и Израиля. А после провала переговоров в Исламабаде 12 апреля Вашингтон немедленно ввел морскую блокаду и выдвинул очередное требование о безоговорочной капитуляции Ирана. Иранские лидеры уже заявляют, что выиграли войну. Они не готовы отказаться от достигнутых успехов или вернуться в клетку сдерживания, в которой находились до войны. Эта самоуверенность, основанная на убеждении, что война усилила Иран, а не ослабила его, влияет на его внешнюю политику. Она также играет ключевую роль в легитимизации, к которой они стремятся внутри страны. Их дипломатическая стратегия должна отражать то, чего Иран добился своим неповиновением в ходе войны.
ДОКТРИНА МНОГОФРОНТОВОГО ПОДХОДА
Ярко выраженный националистический курс Ирана внутри страны не означает, что Тегеран откажется от своих региональных союзников. Он не станет кардинально пересматривать отношения с «Хезболлой» в Ливане, шиитскими вооружёнными формированиями в Ираке и хуситами в Йемене. Но будет выстраивать с ними отношения с большей стратегической дисциплиной и меньшим идеологическим романтизмом. Новое иранское руководство не станет приносить интересы Ирана в жертву революционной солидарности. Эти альянсы будут использоваться в рамках последовательной региональной стратегии, призванной обеспечить стратегическую глубину Ирана в условиях постоянного давления со стороны США и Израиля.
Иранские стратеги пришли к выводу, что во время войны в Газе было ошибкой давать Израилю время на то, чтобы по очереди наносить удары по различным узловым точкам «оси сопротивления» Тегерана. Удары, нанесенные США и Израилем в прошлом году, стали прямым следствием этой несогласованности. Но в феврале, усвоив урок, Иран быстро активизировал «Хезболлу» в Ливане и иракских ополченцев, создав второй фронт для Израиля в Ливане, распространив войну на весь регион и вынудив США закрыть базу «Победа» в Ираке. Тегеран считает это подтверждением своей доктрины «многофронтовой войны».
Иранские военачальники поддерживают свою региональную сеть не из идеологического стремления распространить влияние, а исходя из того, что Иран не может быть полностью суверенным, пока сталкивается с военными угрозами и экономической блокадой со стороны США и Израиля. Настойчивое требование Ирана о том, что переговоры с Соединёнными Штатами должны вестись при условии прекращения огня в Ливане, а окончательное соглашение должно положить конец войне на всех фронтах и учитывать стратегические выгоды Ирана, отражает широкий взгляд Тегерана на региональную оборону. По мнению иранской стороны, политика США и Израиля направлена на установление израильской гегемонии на Ближнем Востоке, а для достижения этой цели нужен слабый и разобщённый Иран.
«Ось сопротивления», которую многие иранцы когда-то считали благотворительностью во имя идеологических целей, теперь воспринимается большей частью населения как инструмент национальной обороны. Стремление Ирана помешать Соединенным Штатам восстановить поврежденные радиолокационные установки в Персидском заливе — еще одно проявление той же логики: это целенаправленная попытка ослабить инфраструктуру раннего предупреждения, которая обеспечивала военное превосходство США в акватории, которую Иран считает своей стратегической зоной.
НОВАЯ ИСЛАМСКАЯ РЕСПУБЛИКА
Война стала тем горнилом, в котором сформировалась новая версия Исламской Республики и произошел первый серьёзный сдвиг поколений с момента её основания. Власть больше не принадлежит основателям. Второе поколение теперь управляет военными и политическими вопросами, а третье и четвертое — коммуникациями и международным сотрудничеством.
В первые годы правления Хомейни Исламская Республика была революционным государством: она была организована вокруг идеологической трансформации, легитимизировалась харизматическим авторитетом верховного лидера и его притязаниями на исполнение воли Бога, а ее внешняя политика была направлена на распространение революции. После смерти Хомейни в 1989 году, в эпоху реформ и жесткой консолидации власти при Хаменеи, республика превратилась в постреволюционное государство, постоянно балансирующее между своей основополагающей идеологией и требованиями управления. Руководство страны управляло все более скептически настроенным населением с помощью репрессий, покровительства и ограниченных возможностей. Сопротивление американскому влиянию рассматривалось как антиимпериалистическая необходимость, но в первую очередь это была исламская республика, которой управляло поколение основателей и которая жила внутренними противоречиями.
Республика, возникшая в результате американо-израильских войн, определяется не столько идеологией, сколько национализмом, не столько революцией, сколько государственным управлением, не столько харизмой духовенства, сколько уверенностью в себе и технократическим духом нового офицерского корпуса. В сравнительном плане она напоминает националистические государства XX века, возглавляемые военными: Турцию при поздних кемалистах, Египет при Гамале Абдель Насере, — где идеология сохранялась, но была подчинена национальным интересам и императивам государственной власти.
Отказ от догм в пользу прагматичного государственного управления не делает Исламскую Республику более лояльной. Националистические государства часто жестоки по отношению к собственному народу и дестабилизируют международный порядок. Новая Исламская Республика останется крайне авторитарным государством. Но категории, которые западные аналитики часто использовали для описания различных фракций в Иране — сторонники жесткой линии против умеренных, идеологи против реформистов, — как никогда не будут соответствовать действительности. Приоритеты новой Исламской Республики и способы их достижения будут определяться конкретным опытом двух войн с Израилем и Соединенными Штатами: потерями, которые понес Иран, уверенностью, которую обрело его руководство, а также новым общественным договором, который стал необходим и возможен благодаря этим войнам.
© Перевод с английского Александра Жабского.