Костя пришёл ко мне в фирму в марте, и через два дня я уже знала, что у меня дома завелась дырка.
Не потому что я гений. Просто я двенадцать лет вожу маленькую контору, которая возит и ставит пластиковые окна по области, и за двенадцать лет у меня выработался нюх на одну простую вещь: когда клиент, с которым ты только начала говорить, вдруг называет тебе твою же цену чуть ниже — значит, кто-то ему её слил.
В тот вторник позвонил мужик из Дёмина, я ему ещё ничего толком не посчитала, только окна обмерили. А он мне:
— Анна Сергеевна, мне тут люди дают на восемь процентов дешевле под то же самое. Вы подвиньтесь, и я ваш.
Восемь процентов. Не «дешевле вообще», а ровно на восемь. Это не торг с потолка. Это когда кто-то знает мою себестоимость и режет по ней аккуратно, чтобы остаться в плюсе.
Я положила трубку и посмотрела в общий кабинет через стекло. Там сидел Костя — сын моей младшей сестры Лены, двадцать шесть лет, два месяца без работы, которого Лена мне в феврале сосватала со слезой в голосе.
— Аньк, ну возьми ты его, он мальчик хороший, просто не везёт. На менеджера хоть, бумажки перекладывать.
Я взяла. На приёмку заявок и обзвон. Дала доступ к базе заявок и к рабочему прайсу — а как иначе, он же должен клиенту цену называть.
Вот в этом и была моя ошибка. И моя удача одновременно.
***
Я не из тех, кто бежит ругаться, имея на руках одно «мне кажется». Меня этому жизнь научила. Когда у тебя своя контора, ты быстро понимаешь: обвинить человека без доказательства — это подарить ему позицию обиженного. Особенно если человек — родня. Тогда вся семья встанет не на сторону правды, а на сторону того, кого «затравили».
Поэтому я ничего не сказала. Я стала смотреть.
Первую неделю — просто слушала, как он работает. Костя сидел вполоборота, телефон всегда экраном вниз, и обедать уходил во двор, к машине. Один. У нас контора маленькая, восемь человек, все обедают вместе, борщ из судочков греем по очереди. А он — во двор.
Мелочь. Но мелочь, которая ложится в копилку.
Потом я полезла в заявки. У меня учёт простой, в табличке: кто звонил, какой адрес, что посчитали, чем кончилось. И я стала складывать одно с другим. За три недели до Костиного прихода мы теряли клиентов как обычно — то дорого, то передумали, то «жена против». А с марта пошла системность. Уходили именно те, кого вёл Костя. И уходили одинаково: клиент сначала горячий, замер сделали, а потом — «нашёл дешевле».
Я выписала эти случаи в отдельный листок. Шесть штук за три недели. Шесть.
***
Конкурента я знала. У нас в районе на окнах всерьёз работают двое: я и фирма «Светлый дом», хозяин — Рустам, мужик неглупый, давно на рынке. Раньше мы шли ноздря в ноздрю, иногда он перебивал, иногда я. Нормальная грызня. Но с марта он стал перебивать слишком точно. Так точно, как будто у него лежал перед глазами мой расчётный лист.
Я могла бы поехать к Рустаму и устроить сцену. Толку ноль: он пожмёт плечами, скажет «рынок», и будет прав.
Я могла бы вызвать Костю и спросить в лоб. Тогда он бы всё отрицал, побежал к Лене, Лена — к маме, и я бы осталась той самой тёткой, которая «своего же племянника в воры записала».
Поэтому я сделала третье.
Я завела второй прайс.
***
Технически это было просто. У меня была общая рабочая таблица с ценами — настоящими, по которым мы реально считаем. К ней доступ имели все менеджеры, в том числе Костя.
Я сделала её копию. В копии я подняла закупочные строки и накрутку — аккуратно, не дико, процентов на двенадцать-пятнадцать. Так, чтобы цифры выглядели абсолютно живыми. Чтобы человек, который их украдёт и попробует подрезать «на восемь процентов ниже», на самом деле залез в цену выше моей настоящей.
А дальше — самое тонкое. Я не стала подсовывать фальшивый прайс всем. Я оставила настоящий у остальных, а Косте — потихоньку, под предлогом «обновили, работай по новому файлу» — дала именно левую версию. Только ему.
Теперь любой расчёт, который утечёт от Кости, будет завышенным. А если у меня вдруг параллельно уйдёт настоящая цена — значит, течёт не он, и я зря на мальчишку грешу.
Я даже хотела, чтобы оказалось, что не он. Честно. Лена — моя сестра, мы с ней в детстве в одной кровати спали.
***
Не оказалось.
Через десять дней позвонила женщина с Заречной, тоже после Костиного замера. И с порога:
— Мне в «Светлом доме» под ваш же профиль насчитали, и знаете, у них странно — почти как у вас, только подороже немного выходит. Я думала, они дешевле.
Я чуть телефон не выронила. Потому что «подороже немного» — это были мои фальшивые цифры. Те самые, что лежали только у Кости. Рустам взял их, накинул свою аккуратную «скидку на восемь процентов» — и всё равно вылез выше меня. Потому что подрезал не мою цену, а мою наживку.
Вот тут я уже не «думала». Я знала.
***
И всё равно я не стала спешить.
Понимаете, одно дело — поймать. Другое — поймать так, чтобы это потом не развалилось в семейный скандал, где виноватой выйду я. Мне нужно было, чтобы Костя сам себя положил. Полностью. Без моих криков.
Поэтому я стала его кормить.
Я подкидывала ему «горячие» заявки — придуманные. Будто бы крупный заказ: коттедж под Зелёным, шестнадцать окон, остекление террасы, хороший человек, платит сразу. Я сама сделала на него расчёт по фальшивому прайсу, красивый, с круглой итоговой суммой, и «забыла» файл в общей папке так, чтобы Костя его точно увидел. И обмолвилась при нём, что клиент колеблется между нами и «Светлым домом».
Костя клюнул мгновенно. Я видела, как он в обед опять ушёл во двор, к машине, с телефоном.
Через два дня мне позвонил мой настоящий старый клиент, прораб Витёк, который как раз достраивает что-то у Рустама на объекте и мужик мне по-человечески благодарный — я ему когда-то балкон почти в ноль сделала.
— Сергеевна, не знаю, надо тебе или нет. Тут твой, что ли, кто-то Рустаму цифры носит? Парень молодой, я его у конторы видел. Рустам вчера хвастался, что у него «свой человек у конкурента сидит на проценте».
На проценте.
Вот это слово меня и доконало. Он не просто болтал по дружбе и не «случайно проговорился». Костя продавал мои цены за долю. За процент с тех заказов, которые из-за него уходили к Рустаму. Сидел у меня в конторе, ел из моей кассы зарплату — и брал вторую, с обратной стороны, за то, что меня же топил.
***
А потом был тот обед. Семейный. У мамы, на её день рождения, в конце апреля.
Я ничего не планировала там устраивать. Я вообще туда шла уставшая, с тортом, думала отсидеть и уехать. Но за столом зашёл разговор про работу, и Лена, гордая за сына, говорит:
— Костик-то у Ани освоился, нравится ему. Правда, Костик?
И Костя — сытый, разморённый, при всех — лениво так отвечает:
— Да нормально. Хотя, честно, тёть Ань, у тебя там не работа, а возня копеечная. Окошки эти. Ты ж сама всё на коленке считаешь. У тебя цифры-то из головы, кому они вообще нужны.
За столом засмеялись. Беззлобно. Мол, молодой, дерзит.
А у меня внутри стало тихо и ровно. Потому что я двенадцать лет «на коленке» тащу контору, плачу́ зарплату восьмерым людям, в том числе теперь ему, и эти «никому не нужные цифры из головы» он уже месяц носит чужому дяде за процент.
Я не закатила скандал. Я просто посмотрела на него и сказала спокойно, при всех:
— Цифры из головы, говоришь. А Рустаму ты их зачем носишь, если они никому не нужны?
Стол замолчал.
***
Костя сначала не понял. Думал — оговорилась, или сболтнула наугад. Хмыкнул:
— Какому Рустаму? Тёть Ань, ты чего.
И тут я выложила. Не папку, не распечатки — у меня их с собой и не было. Я выложила то, что у меня было в голове, по порядку. Шесть клиентов, ушедших ровно после его замеров. Восемь процентов, на которые «Светлый дом» резал именно мою себестоимость. Заречную, где конкурент почему-то оказался дороже меня — на ровно те цифры, которые лежали только у него. И коттедж под Зелёным, на шестнадцать окон, которого нет. Которого никогда не было. Я его придумала. И который Рустам уже считает реальным заказом, потому что Костя ему его принёс.
— Ты слил конкуренту цену по дому, которого не существует, — сказала я. — Поздравляю. Теперь у Рустама в работе фантом, под который он, может, уже и материал придержал.
Костя побелел. Не от стыда — от того, что начал считать, в чём именно его поймали.
— Это он сам, я ничего…
— На проценте, Костя. Ты сидишь у него на проценте. Это не я придумала. Это он сам по объекту хвастался.
***
Лена вскинулась — на меня, конечно, не на сына:
— Аня, ты что несёшь?! Он мальчик, он бы не стал! Ты его специально, да? Ты всегда его недолюбливала!
И вот здесь решалось всё. Если бы я сорвалась, заорала, начала тыкать — я бы проиграла. Стала бы злой богатой теткой, которая травит племянника.
Я не заорала.
— Лен. Я его на работу взяла. Я ему доступ дала. Я ему верила месяц. Спроси у него одну вещь — пусть при нас скажет, был он у конторы «Светлый дом» или нет. Прораб Витёк его там видел. Витёк мне не родственник, ему врать незачем.
Костя молчал. И это молчание было громче любого моего крика. Лена смотрела на сына и ждала, что он скажет «нет, не был». А он не сказал.
***
Дальше было буднично, как всегда и бывает после большого.
В понедельник я не устроила разноса в конторе. Я просто отозвала у Кости все доступы — к базе, к прайсу, к заявкам — ещё до того, как он пришёл. Зарплату за отработанное выдала до копейки, при свидетеле, чтобы потом не было «тётка не доплатила». И сказала коротко:
— Работать ты у меня больше не будешь. Заявление сам напишешь или мне за тебя?
Он написал сам.
С Рустамом я разговаривать не поехала. А зачем. Фантомный коттедж сделал всё за меня. Рустам, как мне потом передал тот же Витёк, под «горячий заказ на шестнадцать окон» заранее зашевелился — где-то пообещал сроки, где-то прикинул объём. А заказа нет и не будет. И когда это вскрылось, первый, к кому пошли вопросы, был «свой человек на проценте». Цена доверия к Косте у Рустама обнулилась в один день: кто раз притащил пустышку, тому больше не верят и в настоящем. Платить ему процент перестали — не за что.
Так Костя за один апрель потерял обе свои зарплаты. Мою — честную. И ту, вторую, краденую.
***
Семья раскололась, врать не буду.
Лена со мной с того дня не разговаривает. Мама вздыхает и просит «не доводить, вы же сёстры». Тётки по телефону пытались зайти то с одной стороны, то с другой: «ну он же молодой», «ну с кем не бывает», «ну родная же кровь».
Я на это отвечаю одно и то же, спокойно:
— Кровь родная. А контора — не родственная. В контору он пришёл наёмным менеджером и обокрал работодателя. Я тёткой быть не перестала. Я перестала быть дурой, у которой воруют, а она молчит, потому что неудобно.
На том и стою.
Костя, я слышала, устроился куда-то на склад. Без доступа к чужим цифрам. Оно и к лучшему — для всех, у кого эти цифры есть.
А я завела привычку, которую теперь не брошу: новому человеку первые полгода — только тот прайс, который не жалко увидеть у конкурента. Настоящие цены — позже. Когда докажет, что свой не по крови, а по делу.
Дёшево обошлось, если подумать. Один придуманный коттедж — и ясно стало, кто есть кто.