Продолжение рассказа "Кастрюля с приговором"
Глава 44
Судебный процесс над Новиковым и Лерой Смирновой остался позади, оставив после себя лишь горькое послевкусие и тяжёлые папки с юридическими документами. Справедливость, о которой так много говорили в зале суда, наконец восторжествовала: виновные получили реальные сроки, а на банковский счёт Кати Востриковой поступила компенсация — четыре миллиона рублей. Эти деньги, вместе с родительскими наклоплениями, давали материальную независимость и безопасность, но они не могли пока вернуть душевный покой и залечить внутренние раны.
Жизнь Кати и Кирилла постепенно возвращалась в привычную колею, центром которой снова стал МГТУ имени Баумана. Кирилл крутился как белка в колесе. Он умудрялся не только блестяще учиться, хватая на лету сложнейшие формулы, графики и схемы, но и работать по специальности. Его горевшие глаза, чертежи, разложенные на кухонном столе, и бесконечные разговоры о новых технологиях доказывали: он находился на своём месте. Кирилл искренне любил то, чем занимался, и эта преданность делу вызывала у Кати восхищение, смешанное с тихой, давящей грустью.
Для самой Кати каждый новый день в Бауманке превращался в изощрённое испытание. Просыпаясь утром под звон будильника, она чувствовала, как внутри нарастает сопротивление. Входя в университет, проходя мимо строгих преподавателей и бесконечных стендов с чертежами, она физически ощущала: это её последние дни здесь. Это не её мир. Не её институт.
С каждым семинаром, с каждой лабораторной работой Кате становилось всё тяжелее. Формулы казались чужим, мёртвым языком, а лекции по высшей математике и программированию — бесконечным шумом, который никак не складывался в понятную картину. Она честно пыталась вникать, зазубривала параграфы, проводила ночи за учебниками, но внутри оставалась лишь звенящая пустота. Настоящего, живого интереса не было. Не было той искры, которая заставляла Кирилла забывать о сне.
Кате было невыносимо, дико стыдно. Стыдно перед самой собой за то, что она оказалась слабой, за то, что не справляется с нагрузкой, которую другие щёлкали как орехи. Но ещё сильнее был стыд перед Кириллом.
Он делал всё возможное, чтобы облегчить ей жизнь. Кирилл часами сидел с ней рядом, терпеливо, на пальцах объясняя сложные темы, перерисовывал для неё непонятные схемы, подбадривал тёплыми словами и варил крепкий кофе во время тяжёлых зачётов. Он отдавал ей своё драгоценное время, отрывая его от собственного сна и работы, искренне веря, что помогает Кате преодолеть временные трудности. Он так хотел, чтобы у неё всё получилось, чтобы они вместе прошли этот путь до диплома.
А Катя, глядя на его уставшее, но улыбающееся лицо, чувствовала лишь глухую вину. Она понимала, что его усилия уходят в пустоту. Сколько бы сил Кирилл ни вкладывал в её учёбу, он не мог вложить в неё любовь к инженерии. Катя не чувствовала ни малейшего удовлетворения от учёбы. Успешно сданный зачёт приносил не радость победы, а лишь мимолётное облегчение оттого, что пытка на сегодня окончена.
Эта тайна камнем лежала у неё на сердце. Катя панически боялась признаться Кириллу. Ей казалось, что её слова прозвучат как предательство, как обесценивание всей той огромной поддержки, которую он ей дарил. Она молчала, изо дня в день выдавливая из себя фальшивую улыбку, открывала тетрадь и шла на очередную лекцию, отчётливо понимая, что долго так продолжаться не может. Кате было жизненно необходимо найти что-то другое, своё дело, но страх сделать шаг в неизвестность и ранить Кирилла сковывал её по рукам и ногам.
Тягостное молчание, поселившееся в её квартире, с каждым днём становилось всё более осязаемым. Кирилл, несмотря на свою колоссальную занятость между чертежами и решением рабочих моментов, не был слепым. Сначала он списывал всё на посттравматический синдром после суда. Четыре миллиона рублей, родительские сбережения, лежащие на счету, избавили её от бытовых проблем, но не могли склеить разбитую внутреннюю гармонию.
Он стал замечать мелочи. То, как Катя подолгу сидит перед раскрытым учебником, не перелистывая страницу по тридцать минут. То, как её взгляд застывает в одной точке, полный такой беспросветной тоски, словно её приговорили к пожизненному заключению. Она похудела, почти перестала улыбаться, а её некогда звонкий голос теперь звучал тихо, тускло и безжизненно.
В тот вечер Кирилл забежал к ней после работы, сейчас он жил с матерью в квартире бабушки. Матери было очень плохо после суда, и она попросила сына вернуться. Он не смог ей отказать. Открыв квартиру Кати своим ключом, он увидел, что в комнате горит лишь настольная лампа, выхватывая из темноты фигуру Кати. Она сидела на подоконнике, обняв колени, и смотрела на первые снежинки, прилипшие к стеклу. Рядом на полу валялась раскрытая зачётка с аккуратной, выстраданной четвёркой.
Кирилл тихо прошёл в комнату, снял куртку и присел на край подоконника рядом с ней. Он осторожно коснулся её плеча. Катя вздрогнула, словно её поймали на чём-то постыдном, и попыталась быстро стереть со щеки непрошеную слезу.
— Кать, — негромко позвал он, и в его голосе смешались усталость и глубокая, щемящая тревога. — Хватит. Пожалуйста, давай поговорим.
Она повернула к нему бледное лицо. В полумраке её глаза казались огромными и полными затаённого страха.
— О чём, Кир? Всё хорошо, просто устала немного… Сессия тяжёлая.
— Не ври мне, — мягко, но настойчиво перебил он её, перехватив её холодные ладоней своими горячими руками. — Ты не просто устала. Ты уходишь от меня куда-то внутрь себя уже какой месяц. Я вижу, как ты смотришь на учебники. Ты их ненавидишь. Я вижу, как ты идёшь в университет — будто на каторгу. В чём дело? Дело во мне? Или Новиков с этой дрянью Лерой до сих пор тебе покоя не дают? Если тебе страшно ходить туда, мы можем перевестись, мы можем…
— Нет! — вырвалось у Кати слишком резко, почти истерично. Она осеклась, прижала ладонь к губам и судорожно вздохнула. Вина, копившаяся в ней неделями, тяжёлым прессом сдавила грудь. Сдерживаться больше не было сил. — Дело не в них, Кир. И уж точно не в тебе. Боже, только не в тебе…
Кирилл нахмурился, в его душе шевельнулось неприятное, липкое предчувствие. Он так долго и упорно строил их совместное будущее, выкраивал часы сна, чтобы разжевать ей каждую формулу, искренне веря, что они вместе штурмуют эту вершину.
— Тогда объясни, — попросил он, и его голос едва заметно дрогнул. — Я пытаюсь помочь, Кать. Я готов сделать всё. Ты же знаешь.
— Вот именно поэтому мне и стыдно! — Катя всхлипнула, и слёзы хлынули из её глаз безудержным потоком. Она больше не пряталась. — Мне так невыносимо стыдно перед тобой, Кирилл… Ты тратишь на меня свои силы, своё время, не спишь ночами, объясняешь мне эти чёртовы теории алгоритмов, операционные системы, теорию информации. Ты веришь в меня. А я… я сижу на лекциях и чувствую, что умираю. Каждая минута в Бауманке — это пытка. Это не моё, понимаешь? Вообще, не моё!
Слова сыпались из неё, как лавина, которую невозможно остановить. Она говорила и говорила, освобождая душу от давящего груза.
— Я не чувствую никакого удовлетворения. Ни от сданных зачётов, ни от четвёрок. Мне физически плохо от этих чертежей, схем и графиков. Я заставляю себя ради тебя, ради какого-то придуманного «надо». Но я больше не могу. Это мои последние дни там. Это просто чужой мир, в котором я задыхаюсь.
Кирилл слушал её, и внутри у него всё постепенно каменело. Первой реакцией была глухая, болезненная обида. В груди погорело. - Как же так? — пронеслась эгоистичная, ранящая мысль. Он ведь столько ночей провёл над её чертежами, бросал свои дела, тянул её за руку сквозь дебри технических наук, искренне желая спасти, защитить, дать ей опору после всего пережитого ужаса. Ему казалось, что общая учёба, общий диплом и общая профессия — это их нерушимый фундамент. И теперь слышать, что все его усилия были для неё «пыткой»… Это кололо сознание, как осколки битого стекла.
Он отпустил её руки и медленно поднялся. Прошёлся по комнате, взъерошив волосы. Внутри него боролись два человека: уязвлённый парень, чьи труды обесценили, и любящий мужчина, который видел, как сильно страдает дорогая ему девушка.
Катя сжалась в комок на подоконнике, тихо плача. Ей казалось, что сейчас произойдёт самое страшное — он развернётся и уйдёт, разочаровавшись в ней окончательно.
Кирилл остановился у окна, глядя на ночной город. Обида медленно остывала, уступая место горькому осознанию. Он вспомнил её потухшие глаза на лекциях, вспомнил, как она механически зубрила тексты, не задавая живых вопросов, какие всегда задавал он сам. Он ведь любил инженерию, для него это была магия. А для неё — бездушный набор знаков. Он пытался вылечить её своей страстью к делу, но насильно полюбить профессию невозможно. Он осознал, что его помощь, пусть и искренняя, была для неё золотой клеткой.
Он глубоко вздохнул, прогоняя остатки уязвлённого эго, и вернулся к ней. Сел перед ней на подоконник, заглядывая в её заплаканные глаза. Ему самому было тяжело принимать это разрушение их общего плана, но её счастье было важнее схем и дипломов.
— Дурочка ты, — тихо и с бесконечной нежностью произнёс Кирилл, протягивая руку и стирая слёзы с её щёк. — Зачем же ты так долго молчала? Зачем мучила себя?
Катя шмыгнула носом, не веря своим ушам. В его голосе не было злости. Только грусть и бесконечная забота.
— Я боялась, что ты решишь, будто я предала тебя, — прошептала она. — Ты ведь столько сделал для меня…
— Кать, я делал это, потому что хотел видеть тебя счастливой, а не для того, чтобы привязать к Бауманке, — Кирилл грустно улыбнулся, хотя на сердце всё ещё скребли кошки. Ему было безумно жаль общего несбывшегося будущего в одних стенах. — Если тебе там плохо, если это не твоё — значит, нужно уходить. Ищи то, от чего у тебя будут гореть глаза так же, как у меня от математики. А я… я всегда буду рядом. Слышишь? Даже если ты решишь пойти учиться на флориста или философа.
Катя уткнулась лбом в его плечо, и новые слёзы — теперь уже слёзы колоссального облегчения — хлынули из её глаз. Она поняла, что её примут любой. Самый тяжёлый барьер был преодолён. Жизнь за пределами Бауманки больше не казалась ей пугающей бездной.
-Куда ты хочешь перевестись? - спросил Кирилл, обнимая её
- Хочу поехать к родителям, посоветоваться
- А моё мнение не хочешь спросить?
- Очень хочу - ответила Катя.
- Ты дружишь с цифрами, у тебя с логикой полный порядок, ну, да, ты не Софья Ковалевская, но я тебя всё равно люблю. Я обязательно открою свою фирму, у меня столько задумок, что если бы я смог, то сделал бы это завтра. Но это будет по окончании университета. Иди на экономический, и я тебя возьму к себе на работу руководителем экономического отдела или главным бухгалтером, что тебе больше нравится.
- Спасибо, Кир, я подумаю. Впереди ещё полгода, первый курс надо окончить.
- Я тебе помогу.
- Я знаю, спасибо тебе.
Мой канал в МАХ https://max.ru/istoriinadze. Приходите, подписывайтесь.