Я держала в руках чайник и смотрела на Кирилла поверх очков. Он сидел за моим кухонным столом, ковырял ногтем край клеёнки и почему-то не поднимал глаз. Значит, разговор будет неприятный. Я своего сына знала хорошо.
– Если ты начинаешь с таких слов, значит, мне уже пора нервничать, – сказала я и поставила чайник на подставку. – Что случилось?
Кирилл кашлянул.
– У Галины Петровны ремонт затянулся.
Галина Петровна – это мама моей невестки Оксаны. Женщина видная, ухоженная, с высоким голосом и вечной привычкой поправлять на себе шарфик, даже если шарфика нет. Я относилась к ней ровно. Без восторга, но и без неприязни. Виделись мы на семейных праздниках, поздравляли друг друга, иногда обменивались банками огурцов и варенья.
– И? – спросила я.
– У них там трубы меняют, плитку сняли, пыль, шум. Ей жить негде. У подруги неудобно, у нас тесно, сама понимаешь. Мы с Оксаной и так с Матвеем в одной комнате…
Матвей – мой внук, ему тогда было пять. Шустрый, сладкий мальчишка, за которым я бегала, как молодая, когда оставляли у меня на выходные.
– Кирилл, говори прямо.
Он наконец поднял глаза.
– Мам, ты же всё равно летом на дачу ездишь. Может, поживёшь там пару недель? А Галина Петровна пока у тебя в квартире. Ну что ей, на полу у нас спать?
Я не сразу ответила. На кухне тикали часы, старые, с нарисованными ромашками. Я их купила на рынке ещё тогда, когда Кирилл ходил во второй класс. Они чуть отставали, но я всё никак не могла их выбросить.
– Пару недель? – переспросила я.
– Ну да. Может, три. Ремонт же не вечный.
– А почему не у вас?
Он поморщился.
– Мам, я же объяснил. У нас одна комната, Матвей. Оксана на работе устаёт. Её маме нужен покой.
Я посмотрела на него и почему-то вспомнила, как он маленьким спал у меня на груди с температурой, а я сидела всю ночь и боялась пошевелиться. Тогда ему тоже нужен был покой. И я не спрашивала, удобно мне или нет.
– Кирилл, дача у меня не дворец. Там вода из колонки, печку подтопить надо, ночью сыро. Я туда езжу, но не живу там постоянно.
– Сейчас тепло, – быстро сказал он. – И мы будем приезжать. Я привезу тебе обогреватель, продукты. Мам, ну правда, выручи. Оксана очень переживает.
Вот это слово – «выручи» – всегда било мне прямо в сердце. Я всю жизнь выручала. Сначала родителей, потом мужа, потом сына. После развода с его отцом вообще привыкла: если не я, то кто? Кирилла поднимала одна. Работала в ателье, потом в маленьком салоне штор, брала заказы домой. В моей квартире всегда были нитки, рулоны ткани, коробка с пуговицами. Кирилл делал уроки на кухне, я рядом подшивала кому-то брюки. Ничего, вырос.
Я села напротив него.
– Хорошо. Но только действительно на пару недель. И Галина Петровна пусть понимает: это не гостиница. Это мой дом.
Кирилл сразу оживился, будто я не квартиру отдаю, а лишнюю банку кабачковой икры.
– Конечно, мам! Да ты что! Она аккуратная. Оксана сама всё привезёт: постельное, полотенца. Тебе ничего не надо делать.
Конечно, мне «ничего не надо делать» означало собрать свои вещи, документы, лекарства, полить цветы, освободить полку в шкафу, убрать с видных мест фотографии, потому что чужому человеку, наверное, неловко жить среди моих рамочек. Я не стала спорить. Только спросила:
– Когда?
Кирилл опять отвёл глаза.
– Завтра.
Я засмеялась. Не весело, нет. Просто как-то само вышло.
– А предупредить заранее нельзя было?
– Мам, ну мы сами только сегодня поняли, что у них там совсем беда.
Вечером я доставала из шкафа сумку на колёсиках. Синюю, потёртую, с биркой от старой поездки в санаторий. Клала тёплую кофту, халат, резиновые сапоги, таблетки, зарядку, очки в футляре. Потом долго стояла перед своим комодом и думала, брать ли маленькую шкатулку с серёжками. Не то чтобы там было что-то дорогое. Пара серебряных серёжек, мамино кольцо, цепочка. Но это были мои вещи. Мой дом.
На следующий день Оксана приехала с Галиной Петровной и тремя большими сумками. Оксана была в бежевом костюме, с гладким хвостом и телефоном в руке.
– Нина Викторовна, спасибо вам огромное, – сказала она быстро, не глядя мне в глаза. – Вы нас просто спасаете.
Галина Петровна сняла туфли, оглядела прихожую и улыбнулась.
– Уютненько у вас. Только коврик староват, конечно. Но ничего, я свой положу, у меня есть хороший, прорезиненный.
Я промолчала. Коврик был староват, да. Но я на нём стояла каждое утро, когда надевала ботинки, и он меня вполне устраивал.
– Вот ключи, – сказала я Кириллу. – Один комплект у меня, один оставляю вам. Только, пожалуйста, без перестановок. Я люблю, когда вещи на своих местах.
– Конечно, мам.
Галина Петровна уже открывала верхний кухонный шкафчик.
– А крупы у вас где? Ой, как высоко. Мне неудобно будет. Ничего, переставим.
Я посмотрела на Кирилла. Он сделал вид, что не услышал.
Дача встретила меня запахом сырой земли и прошлогодних яблок. Домик маленький, две комнатки и веранда. Муж когда-то мечтал сделать там второй этаж, но дальше разговоров дело не пошло. После развода дача осталась мне, и я держала её скорее из упрямства. Весной копала грядки, летом поливала огурцы, осенью собирала листья. Любила там бывать, но именно бывать. Домой возвращаться я любила больше.
Первые дни я даже старалась себя убедить, что всё правильно. Утром пила чай на веранде, слушала птиц. Соседка Тамара Степановна заглянула через сетку забора.
– Нина, ты чего с чемоданом? На всё лето, что ли?
– Временно, – сказала я. – Родне помогла.
Она хмыкнула.
– Временно – это самое опасное слово. У меня племянник временно взял дрель. Уже восемь лет полку вешает.
Я рассмеялась, но внутри неприятно кольнуло.
Кирилл обещал приехать в субботу с обогревателем и продуктами. В субботу позвонил вечером.
– Мам, прости, не получается. У Матвея кружок перенесли, потом Оксане надо к маме заехать… То есть к тебе, ну ты поняла. Завтра точно.
Завтра он тоже не приехал. Прислал сообщение, что завал на работе. Я сходила в магазин сама. От дачи до магазина минут двадцать пешком, обратно тяжелее, потому что пакет тянет руку. Купила хлеб, молоко, гречку, куриные голени, свечки от комаров. Шла по пыльной дороге и убеждала себя: «Ну что ты, Нина, разве трудно? Людям хуже бывает».
На третий день позвонила Оксана.
– Нина Викторовна, скажите, а можно мы ваш палас в комнате свернём? Мама говорит, от него пыль.
– Палас? – я даже не сразу поняла. – Он чистый. Я его весной выбивала.
– Да, конечно, но у мамы чувствительность. И ещё она хотела шторы постирать. Они тяжёлые, темноватые.
– Оксана, я просила без перестановок.
В трубке повисла пауза.
– Ну мы же не перестановку. Просто чтобы маме было комфортно. Она ведь не из каприза.
После разговора я долго смотрела на свои руки. Ногти были в земле, на большом пальце маленькая царапина от секатора. Я подумала, что у меня тоже есть чувствительность. Например, к тому, когда в моём доме начинают распоряжаться без меня.
Но я промолчала.
Через неделю я приехала в город за лекарствами и заодно хотела проверить цветы. Предупреждать не стала. Моя квартира, мои цветы. Открыла дверь своим ключом и услышала из кухни смех.
Галина Петровна сидела за столом с какой-то женщиной. На моём столе лежала кружевная скатерть, не моя. В вазе стояли искусственные розы, тоже не мои. Мои фиалки с подоконника куда-то исчезли.
– Ой, Нина Викторовна! – Галина Петровна всплеснула руками. – А мы вас не ждали.
Вот именно. В моей квартире меня не ждали.
– Я за лекарствами, – сказала я. – И цветы хотела полить.
– Так я их на балкон вынесла, – бодро ответила она. – Они у вас землю разводят. Подоконник пачкается.
Я пошла на балкон. Фиалки стояли в углу на полу, две были подвявшие. Мой маленький кактус, который Матвей когда-то называл «ёжиком», валялся набок. Я подняла горшок, стряхнула землю и почему-то почувствовала, как у меня начинает дрожать подбородок. Глупость какая. Горшок. Цветок. Но иногда именно из-за такой мелочи и понимаешь, что тебя подвинули.
На кухне Галина Петровна угощала свою знакомую моим вареньем.
– У Нины Викторовны запасы хорошие, – говорила она. – Вот только всё как-то по-старому. Я ей потом подскажу, как шкафы лучше организовать.
Я взяла лекарства, полила цветы, поставила кактус обратно и сказала:
– Галина Петровна, пожалуйста, мои вещи не переставляйте.
Она улыбнулась сладко.
– Да что вы так переживаете? Я же аккуратно. Вы на даче отдыхаете, а я тут порядок навожу.
Отдыхаете.
Я на даче топила печку, потому что ночами было холодно. Носила воду из колонки, потому что насос барахлил. Отбивалась от комаров и каждое утро проверяла, не отсырели ли таблетки. А она называла это отдыхом.
Кирилл вечером позвонил сам.
– Мам, Оксана сказала, ты приходила и была недовольна.
– Я была у себя дома, Кирилл.
– Ну не начинай. Галина Петровна старается, ей тоже непросто. Ты же знаешь, пожилым людям тяжело менять обстановку.
– А мне легко?
Он помолчал.
– Мам, ну ты же сильная.
Я закрыла глаза. Как удобно быть сильной. На сильных можно поставить сумку, коробку, чужие проблемы. Они выдержат.
– Кирилл, ремонт скоро закончится?
– Там сложности. Мастер заболел, материалы задерживаются. Ещё недели три, наверное.
– Ты говорил две.
– Ну я же не специально.
Я не стала ругаться. Сказала только:
– Хорошо. Но после этого Галина Петровна возвращается к себе.
– Конечно.
Тамара Степановна вечером пришла ко мне с миской клубники.
– На, ешь. Вид у тебя, как у мокрой курицы.
– Спасибо, – сказала я. – Просто устала.
Она села на крыльцо, поправила платок.
– Сын?
Я кивнула.
– Тёщу поселил у меня.
– А тебя?
– Меня сюда.
Тамара Степановна не удивилась. Только посмотрела на мой домик, на ведро у колонки, на старый стул с облупившейся краской.
– Нина, помощь – это когда тебе говорят спасибо и помнят, что ты человек. А когда тебя выносят из твоей жизни, как лишний табурет, это уже не помощь.
Я хотела возразить, что Кирилл не такой, что он просто между женой и матерью, что ему трудно. Но слова не пошли. Потому что где-то внутри я уже знала: дело не только в Галине Петровне.
Кирилл давно привык, что мама подстроится. На день рождения Матвея я пекла пирог и привозила подарки, а Оксана потом говорила:
– Только не обижайтесь, мы ваш пирог убрали, у нас торт заказной, в одной гамме.
Я не обижалась.
Когда они брали у меня машину для поездки на базу отдыха, возвращали с пустым баком и крошками на сиденье.
– Мам, ну мы закрутились.
Я не обижалась.
Когда Матвея оставляли у меня на все выходные, а сами шли «просто выдохнуть», я радовалась, потому что внук. Хотя в понедельник у меня болела спина, и я засыпала над швейной машинкой.
Я не обижалась. Я складывала эти «не обижалась» в себе, как старые квитанции в ящик. А ящик однажды перестаёт закрываться.
Через несколько дней Оксана привезла Матвея на дачу. Мальчик выскочил из машины с пластмассовым самолётом.
– Бабушка! А у тебя тут жуки!
Я обняла его, поцеловала в макушку.
– Жуки тоже жить хотят.
Оксана огляделась, сморщила нос.
– Нина Викторовна, как вы тут справляетесь? Тут же сырость.
– Справляюсь.
– Мама говорит, у вас дома очень уютно стало. Она шторы светлые повесила, свои. Вам понравится.
– Оксана, я не просила менять шторы.
Она вздохнула, будто я была капризным ребёнком.
– Ну почему вы всё воспринимаете как нападение? Мама из лучших побуждений.
– Из лучших побуждений можно спросить.
Оксана поджала губы.
– Кирилл говорил, вы поддержите. Мы же семья.
Вот ещё одно удобное слово. Семья. Им можно и согреть, и придавить.
Матвей дёрнул меня за рукав.
– Бабушка, а можно я у тебя ночевать буду?
Я посмотрела на Оксану. Она оживилась.
– Ой, правда, было бы хорошо. Мы с Кириллом хотели съездить по делам.
– У меня тут одна кровать, – сказала я. – И ночью холодно.
– Ну он в кофте поспит. Он не маленький.
Я посмотрела на внука. Он стоял с самолётом, смотрел на меня доверчиво. Конечно, я согласилась. Вечером мы с ним жарили картошку, читали книжку про Незнайку, он уснул, положив ладонь мне на плечо. Ради таких минут я могла многое простить. Но не всё.
Потом началось самое неприятное. Галина Петровна стала звонить мне из моей же квартиры.
– Нина Викторовна, а где у вас запасные полотенца? Эти какие-то жёсткие.
– В нижнем ящике.
– А можно я выброшу старую сковородку? Она страшная.
– Не надо. Я на ней блины пеку.
– Ну как знаете. Просто у меня рука не поднимается на таком готовить.
Или:
– У вас в шкафу столько тканей. Они вам точно нужны?
– Нужны.
– А то я думала освободить место. Мне вещи некуда повесить.
Я начала бояться звонков. Смешно звучит, да? Взрослая женщина боится, что ей позвонят из собственной квартиры и спросят разрешения выбросить её сковородку.
Однажды Кирилл приехал на дачу один. Привёз пакет с продуктами: батон, сыр, яблоки и пачку печенья. Обогревателя так и не было.
– Мам, слушай, – сказал он, стоя на веранде. – Тут такое дело. Галина Петровна очень просит ещё немного пожить. У неё ремонт почти закончили, но запах краски. Ей вредно.
– Сколько «немного»?
– Ну… до конца месяца.
– Кирилл, уже конец месяца.
Он нервно улыбнулся.
– Я имею в виду следующий.
Я молча сняла с плиты чайник. Рука у меня была спокойная, а внутри что-то глухо стукнуло.
– Сын попросил меня пожить на даче, чтобы тёще было удобнее, – сказала я медленно. – Я согласилась. Но я не соглашалась отдавать свою квартиру на неопределённый срок.
Кирилл нахмурился.
– Мам, ну зачем ты так? Никто не отдаёт. Просто человеку нужно помочь.
– А мне кто поможет?
– Я же привёз продукты.
Я посмотрела на батон и печенье. Хотела сказать много. Про холодные ночи. Про фиалки на балконе. Про то, что я не вещь. Но сказала только:
– Я вернусь домой в воскресенье.
Кирилл замер.
– Как в воскресенье?
– Обычно. С сумкой.
– Мам, ну нельзя же так. Надо предупредить.
– Я сейчас предупреждаю.
– А куда Галина Петровна?
– К себе. Или к вам. Или туда, куда она планировала после ремонта.
Он поставил чашку на стол слишком резко.
– Ты ставишь нас в неудобное положение.
Я даже улыбнулась.
– А вы меня поставили в удобное?
Он ушёл обиженный. Хлопать дверью не стал, но калитку закрыл так, что старая щеколда подпрыгнула.
В субботу я поехала в город. Не в воскресенье. Потому что вдруг поняла: если буду ждать, меня уговорят, перенесут, пристыдят. Я ехала в автобусе с сумкой, на коленях держала пакет с клубникой от Тамары Степановны. В окне мелькали поля, остановки, женщины с тележками. Я смотрела и думала: «Нина, только не отступай».
Когда я открыла дверь, в квартире пахло чужими духами и жареной рыбой. Мой коврик действительно заменили. На стене в прихожей висело круглое зеркало в золотистой раме. Моё маленькое прямоугольное зеркало стояло на полу за тумбой.
Галина Петровна вышла из комнаты в моём халате. В моём. Синем, мягком, с карманом, который я сама зашивала.
– Вы? – сказала она. – А Кирилл не говорил, что вы сегодня.
– Я дома, Галина Петровна.
Она растерялась, но быстро взяла себя в руки.
– Конечно, конечно. Только у меня вещи не собраны. Мне бы хотя бы пару дней.
– Собирайте спокойно. Сегодня я ночую здесь. Вы можете лечь в комнате, я на кухне, если вам так удобнее. Но завтра к вечеру квартира должна быть свободна.
Её лицо изменилось.
– Нина Викторовна, вы как-то резко. Я думала, мы по-родственному.
– По-родственному я уехала на дачу. По-родственному вы могли не надевать мой халат.
Она покраснела.
– Ой, да что такого? Он висел.
– Вот именно. Он висел в моём шкафу.
Я прошла в комнату. Шторы были чужие, светлые, с блестящими нитями. Мой палас скручен и засунут за шкаф. На комоде стояли фотографии Галины Петровны: она у моря, она с букетом, она с Матвеем. Моя рамка с Кириллом в первом классе лежала лицом вниз.
Я подняла её. Протёрла стекло рукавом. И в этот момент всё стало окончательно понятно. Не из-за халата, не из-за штор, не из-за паласа. А из-за того, что моё место в моём доме стало лицом вниз.
Кирилл приехал через час. Оксана с ним. Оба напряжённые.
– Мам, ну зачем ты устроила? – начал он с порога.
– Я ничего не устроила. Я вернулась домой.
Оксана прошла на кухню, не снимая пальто.
– Нина Викторовна, мама плачет. Она чувствует себя лишней.
Я посмотрела на неё.
– Интересное чувство. Мне оно знакомо.
Оксана открыла рот, потом закрыла. Кирилл устало потёр переносицу.
– Давайте спокойно. Мам, ну правда, можно же договориться. Ты поживёшь ещё немного на даче, мы тебе всё привезём.
– Нет.
Одно слово. Спокойное. Негромкое. Но я сама удивилась, как оно прозвучало. Ровно, без оправданий.
– Почему ты такая упрямая? – спросил Кирилл. – Это же временно.
– Временно закончилось.
– Ты из-за вещей? Из-за штор? Мы всё вернём.
– Не из-за штор. Из-за отношения.
Оксана вздохнула.
– Опять эти обиды. Нина Викторовна, ну вы же взрослая женщина. Мама действительно нуждалась…
– Оксана, – перебила я, – я тоже взрослая женщина. И у меня есть дом. Не склад, не запасной вариант и не место, куда можно заселить кого угодно, пока хозяйка потерпит.
Кирилл смотрел на меня так, будто видел впервые.
– Мам, ты говоришь как чужая.
– Нет, сын. Я говорю как человек, который слишком долго боялся показаться чужим.
Галина Петровна вышла из комнаты уже переодетая. На лице у неё была обида, но вещи она начала собирать. Оксана помогала молча, только молнии на сумках застёгивала резко. Кирилл ходил из комнаты в прихожую, то поднимал коробку, то ставил обратно.
– Мам, – сказал он тихо, когда Оксана вышла на лестничную площадку, – ты же понимаешь, нам теперь всем неудобно.
– Понимаю.
– И тебе нормально?
Я посмотрела на него. На взрослого мужчину, моего сына. Когда-то он бежал ко мне с разбитой коленкой и кричал: «Мама, спаси». Я спасала. А теперь он стоял в моей прихожей и ждал, что я снова спасу всех, кроме себя.
– Мне не нормально, Кирилл. Мне больно. Но жить не дома мне было больнее.
Он ничего не ответил.
Когда они ушли, квартира стала такой тихой, что я слышала, как в ванной капает кран. Я не бросилась сразу всё возвращать. Села на край дивана и сидела. На столе лежала чужая салфетка с золотой каймой. Я провела по ней пальцем и вдруг заплакала. Не громко, без всхлипов. Просто слёзы текли, и я не вытирала.
Потом встала. Сняла чужие шторы. Повесила свои, темноватые, тяжёлые. Развернула палас. Поставила фиалки на подоконник. Халат отправила в стирку два раза подряд. Рамку с Кириллом поставила на комод. А искусственные розы сложила в пакет и потом отдала соседке для школьной поделки внучке.
На следующий день Кирилл позвонил.
– Мам, ты дома?
– Дома.
– Я хотел поговорить про ключ. Оксана говорит, пусть запасной останется у нас. Мало ли что. Вдруг тебе плохо станет или ещё что.
– Кирилл, запасной ключ будет у соседки Марии Семёновны. Она рядом живёт.
Пауза была длинная.
– То есть мне ты не доверяешь?
– Я доверяю тебе как сыну. Но ключ от моей квартиры больше не будет висеть у вас на гвоздике в прихожей.
Он резко выдохнул.
– Ну вот. Дожили.
– Да, – сказала я. – Дожили.
Он несколько дней не звонил. Я тоже не звонила, хотя руки тянулись к телефону. Особенно вечером, когда на кухне становилось темно, а часы с ромашками тихо тикали. Я хотела спросить, как Матвей, как дела, не сердится ли он. Но каждый раз останавливала себя. Любовь не должна быть похожа на просьбу пустить обратно в собственную жизнь.
Матвей позвонил сам через неделю.
– Бабушка, папа сказал, ты обиделась.
– Я не обиделась, солнышко. Я просто вернулась домой.
– А я к тебе можно?
– Конечно, можно. Только пусть папа заранее позвонит.
– А почему заранее?
Я улыбнулась.
– Потому что у бабушки теперь тоже бывают планы.
Он подумал и сказал:
– А у меня план съесть у тебя блины.
Вот ради этого стоило жить.
Кирилл привёз его в субботу. Стоял в дверях неловко, с пакетом яблок. Оксаны не было.
– Мам, привет.
– Привет.
Матвей сразу побежал к коробке с игрушками, которую я для него держала под столом. Кирилл остался в прихожей.
– Я на пару часов, ладно? Потом заберу.
– Хорошо.
Он потоптался.
– Слушай… Галина Петровна уже у себя. Ремонт закончили.
– Я рада.
– Оксана всё ещё злится.
– Это её право.
– А ты?
Я посмотрела на него внимательно.
– Я не злюсь. Я устала быть удобной. Это разные вещи.
Он опустил глаза.
– Я, наверное, правда перегнул.
Мне хотелось сразу сказать: «Да ладно, сынок, всё хорошо». Хотелось обнять, сгладить, чтобы не было этой тяжести между нами. Но я не сказала. Потому что не всё было хорошо. И если снова сделать вид, что ничего не случилось, всё повторится.
– Перегнул, – подтвердила я.
Он кивнул. Медленно, тяжело.
– Прости.
Одного слова оказалось мало, чтобы всё стало как раньше. Но достаточно, чтобы я спокойно вдохнула.
– Я слышу, – сказала я. – Только, Кирилл, давай договоримся. Если вам нужна помощь, вы просите. Не ставите перед фактом. Не решаете за меня, где мне жить, что мне удобно и чем я могу поступиться. Я помогу, когда смогу. Но я не обязана исчезать, чтобы кому-то было комфортнее.
Он долго молчал.
– Понял.
Не знаю, понял ли до конца. Люди не меняются от одного разговора, особенно если годами привыкли к другому. Но с того дня он стал звонить перед приездом. Иногда привозил продукты не тогда, когда хотел загладить вину, а просто так. Оксана держалась холодно, но вежливо. Галина Петровна со мной почти не общалась, только сухо поздравляла с праздниками. И знаете, я не страдала от этого так сильно, как раньше могла бы.
Ключ я действительно сняла с гвоздика в их прихожей. Маленький, с красным пластиковым брелоком, на котором давно стёрлась надпись. Кирилл отдал его молча, когда привёз Матвея. Я положила ключ в свою шкатулку, рядом с маминым кольцом. Не потому, что хотела наказать сына. А потому, что в какой-то момент поняла: границы начинаются не с громких слов. Иногда они начинаются с простого ключа, который больше не лежит в чужом доступе.
Дача у меня осталась. Я всё так же езжу туда летом, полю грядки, ругаюсь на улиток, пью чай на веранде. Но теперь это мой выбор, а не чьё-то удобное решение. И домой я возвращаюсь тогда, когда хочу.
Недавно Матвей спросил:
– Бабушка, а почему ты не любишь, когда твои вещи переставляют?
Я подумала и ответила:
– Потому что вещи стоят не просто так. Они напоминают человеку, что он на своём месте.
Он кивнул серьёзно, будто понял. Потом поставил свой пластмассовый самолёт на мою полку рядом с фиалкой.
– Пусть тоже будет на своём месте.
Я не убрала. Стоит до сих пор.
А вы как считаете: родным можно отказать, если их просьба превращается в привычку распоряжаться вашей жизнью?