– Тётя Галя, только не ставь на стол свои солёные огурцы, ладно? У нас сегодня приличные люди придут.
Я стояла у раковины с мокрой тарелкой в руках и сначала даже не поняла, что Кира сказала именно мне.
На кухне пахло укропом, свежим хлебом и моими огурцами, которые я утром достала из банки. Хрустящие, маленькие, с чесноком. Кира сама неделю назад ела их прямо из миски и говорила:
– Вот бы мама так умела.
А теперь, значит, приличные люди.
Я обернулась. Кира стояла у холодильника, вся тоненькая, в светлой блузке, волосы убраны в гладкий хвост, губы подкрашены. Красивая девочка. Всегда была красивой. С детства. Только раньше, когда приезжала ко мне на каникулы, она влезала на табуретку, доставала из верхнего шкафа сушку и говорила:
– Тётя Галя, у тебя вкуснее, чем дома.
А сейчас смотрела так, будто я не тётя, а лишний предмет на кухне.
– Огурцы чем провинились? – спросила я спокойно.
– Да ничем, – Кира махнула рукой. – Просто это всё как-то… ну деревенски. У нас сегодня Артём с родителями зайдёт. Они люди культурные. Папа у него начальник отдела, мама в гимназии работает.
– А я, значит, некультурная?
– Ну тёть Галь, не начинай. Ты всё сразу на себя переводишь.
Я промолчала. Взяла миску с огурцами и поставила обратно в холодильник. Не потому, что согласилась. Просто не хотелось портить вечер заранее.
Кира жила у меня уже почти год. Приехала из нашего районного городка поступать на курсы дизайна интерьера. Сначала моя сестра Светлана позвонила осторожно:
– Галочка, ты только не сердись. У Киры с общежитием не получилось. Может, она у тебя пока поживёт? Месяца два, не больше. Девочка она аккуратная.
Я тогда даже не думала отказывать. Кира мне была почти как дочка. Своих детей у меня не было, а сестрина девочка часто бывала у меня летом. Я водила её в зоопарк, покупала ей книжки, учила печь блины. Когда она выросла, звонить стала реже, но я не обижалась. Молодость, своя жизнь.
– Конечно, пусть приезжает, – сказала я Свете. – Комната свободная. Мне одной всё равно просторно.
Комната, правда, была не совсем свободная. Там стоял мой старый швейный стол, коробки с нитками, стопки книг, гладильная доска и кресло, в котором я читала по вечерам. Я работала в районной библиотеке и таскала домой списанные журналы: жалко было выбрасывать хорошие подборки. За два дня я всё разобрала. Книги перенесла в коридор, швейную машинку убрала в кладовку, кресло поставила к себе в спальню. Купила Кире новые занавески, постельное бельё с лавандовыми веточками, маленькую настольную лампу.
Когда она приехала с двумя чемоданами, я встретила её на вокзале. Она обняла меня быстро, пахла духами и дорожной пылью.
– Тётя Галя, я ненадолго, честно. Как только найду подработку, сниму комнату.
– Живи сколько надо, – сказала я. – Главное, учись спокойно.
Первое время всё было хорошо. Кира вставала поздно, я оставляла ей завтрак под крышкой: сырники, кашу, омлет. Она писала мне сообщения:
«Спасибо, очень вкусно».
Иногда мы ужинали вместе. Она рассказывала про курсы, про преподавательницу с короткой стрижкой, про девчонок, которые уже умели делать красивые проекты на компьютере. Я мало что понимала в этих проектах, но слушала с удовольствием.
– Ты талантливая, – говорила я.
Кира улыбалась:
– Посмотрим.
Потом у неё появились новые знакомые. Я только радовалась. Девочке нужен свой круг. Она стала задерживаться, приводила подруг. Я не вмешивалась. Могла поставить чайник, испечь шарлотку и уйти к себе, чтобы им не мешать.
Однажды услышала из кухни:
– А квартира у тёти, конечно, привет из прошлого, – сказала Кира и засмеялась. – Эти коврики на стене, сервант, фиалки на подоконнике… Но жить можно. Бесплатно же.
Подруги тоже засмеялись. Не зло, скорее привычно, как смеются молодые, когда хотят казаться взрослее.
Я сидела в комнате с книгой и вдруг почувствовала, что буквы расплылись. Коврик на стене я повесила не для красоты. Там штукатурка осыпалась после ремонта у соседей, а денег на новый ремонт тогда не было. Сервант достался мне от родителей, добротный, ореховый. В нём стояли чашки, которые я доставала только по праздникам. Фиалки я растила сама, листочек к листочку.
Я тогда ничего не сказала. Утром Кира спросила:
– Тётя Галя, ты не обиделась вчера? Мы просто болтали.
– Нет, – ответила я. – Не обиделась.
Соврала, конечно. Но разве скажешь молодой девчонке: «Ты мне больно сделала»? Она же сразу закатит глаза.
Постепенно таких мелочей стало больше.
– Можно я уберу этот плед с дивана? Он всё портит, – говорила Кира.
– Плед тёплый.
– Но он старомодный.
– Убери, если мешает.
Она убирала. Потом говорила:
– Тётя Галя, давай твои банки с вареньем из кухни переставим. У меня полка для специй не помещается.
Я переставляла банки в кладовку.
– А можно не включать радио утром? У меня от этих песен голова тяжёлая.
Я перестала включать радио.
– А можно ты не будешь сушить бельё в ванной, когда ко мне кто-то приходит?
Я купила складную сушилку и стала ставить её у себя в спальне, хотя спотыкалась о неё каждый вечер.
Смешно вспоминать, но я тогда была уверена, что это нормально. Молодому человеку нужно пространство. Да и я ведь не чужая. Потерплю.
Света звонила редко, но каждый раз благодарила:
– Галочка, ты нас так выручила. Кира говорит, у тебя ей удобно.
– Удобно, – повторяла я.
Это слово всё чаще вертелось у меня в голове. Не хорошо, не тепло, не по-семейному. Удобно.
А потом появился Артём.
Я увидела его в коридоре, когда возвращалась из магазина. Высокий, в тёмной куртке, с аккуратной бородкой. Держал в руках букет белых хризантем.
– Здравствуйте, – сказал он вежливо.
– Здравствуйте.
Кира выскочила из комнаты и сразу забрала у меня пакет.
– Тётя Галя, это Артём. Мы вместе учимся. Артём, это… моя родственница.
Она запнулась перед словом «тётя». Я заметила. Артём, кажется, тоже.
– Очень приятно, – сказал он.
– И мне, – ответила я.
Хризантемы он принёс Кире. Я достала вазу, но Кира взяла её у меня из рук:
– Я сама.
Вечером они сидели на кухне, пили чай. Я не лезла. Только проходя мимо, услышала:
– А ты одна здесь живёшь? – спросил Артём.
– Ну да, почти, – сказала Кира. – Тётя часто на работе.
Почти. В моей квартире я стала «почти».
Артём был неплохой парень. Он здоровался, снимал обувь, один раз даже помог мне донести пакет с картошкой от лифта до кухни.
– Тяжёлый, зачем вы сами? – сказал он.
– Привыкла.
Кира тогда стояла рядом и морщилась:
– Тётя Галя, ну зачем ты картошку в сетке покупаешь? Сейчас все берут уже мытую.
– Эта дешевле и вкуснее.
– Да разница какая.
Разница была. Но объяснять я не стала.
Когда Кира сказала, что придут родители Артёма, я решила подготовиться. Всё-таки знакомство. Пусть не со мной знакомиться идут, но дом мой. Я помыла окна на кухне, достала скатерть с вышивкой, испекла рыбный пирог и тот самый салат, который все хвалили: курица, огурец, сыр, немного чеснока. Поставила в холодильник огурцы. И вот услышала про приличных людей.
Я убрала огурцы, но пирог всё равно оставила.
Родители Артёма пришли вечером. Отец, Виктор Сергеевич, крепкий мужчина с громким голосом. Мать, Лариса Павловна, в светлом пальто и с ниткой жемчуга на шее. Очень ухоженная. Она осмотрела прихожую, зеркало с потемневшей рамой, коврик у двери, мои тапочки, стоящие сбоку.
– У вас уютно, – сказала она.
– Спасибо, – ответила я.
Кира быстро вмешалась:
– Мы с тётей пока вместе живём. Я потом, конечно, буду снимать что-то современное.
– А зачем? – удивился Виктор Сергеевич. – Если тётя не против, живи. Сейчас цены такие, что молодым тяжело.
Кира натянуто улыбнулась:
– Ну, просто хочется самостоятельности.
За столом Лариса Павловна похвалила пирог.
– Сами пекли?
– Да, – сказала я.
– Очень вкусно.
Кира покраснела, будто её уличили в чём-то неловком.
– Тётя у нас вообще любит это всё, домашнее, – сказала она. – Банки, пироги, рассада.
– А что плохого? – спокойно спросила Лариса Павловна. – Я бы тоже любила, если бы умела.
Мне стало тепло от этих слов. Я даже достала огурцы. Поставила на стол и сказала:
– Попробуйте, раз уж заговорили про банки.
Виктор Сергеевич взял один, хрустнул и сказал:
– Вот это вещь. Лариса, учись.
Все засмеялись. Все, кроме Киры.
После их ухода она мыла чашки так резко, что одна стукнулась о край раковины.
– Ты зачем огурцы достала? – спросила она.
– Люди ели с удовольствием.
– Ты не понимаешь. Я хотела, чтобы всё выглядело нормально.
– А что было ненормально?
– Эта скатерть. Эти тарелки разные. Огурцы. Ты как будто специально.
Я вытерла стол.
– Кира, это моя кухня. Мои тарелки. Моя скатерть.
Она повернулась ко мне. Глаза блестели.
– Да я знаю, что твоя! Ты мне каждый день это показываешь!
Я опешила.
– Каким образом?
– Всем! Тем, что всё здесь по-твоему. Я словно в музее чужой жизни. Ничего нельзя тронуть.
Я вспомнила убранный плед, переставленные банки, радио, бельё в спальне. Хотела сказать, но устала.
– Тронуть можно, – сказала я. – Только не ломать.
Она бросила губку в раковину и ушла в комнату.
После того вечера у нас будто тонкая трещина пошла по стене. Снаружи ничего не изменилось. Кира жила у меня, ела мой суп, сушила волосы моим феном, иногда просила:
– Тётя Галя, переведи мне за курсы, я маме потом скажу, она вернёт.
Я переводила не всегда, но часто. Света потом действительно возвращала, иногда частями. Я не считала. Семья же.
Но внутри что-то стало остывать.
На работе я однажды задержалась у стола выдачи. Читателей не было, только моя коллега Нина Петровна раскладывала книги.
– Ты какая-то тихая стала, – сказала она.
– Да так.
– Кира всё у тебя?
– У меня.
– Трудно с молодыми?
Я пожала плечами.
– Не то чтобы трудно. Просто я в своей квартире стала ходить осторожно. Лишний раз чайник не поставлю, потому что у неё занятие. Телевизор не включу. Подругу не приглашу, потому что у Киры дела. Смешно.
Нина Петровна сняла очки.
– Галочка, ты очень удобная женщина.
Я усмехнулась.
– Уже слышала это слово.
– Удобных сначала благодарят. Потом перестают замечать. А потом сердятся, когда удобная вдруг двинется с места.
Я тогда ничего не ответила, но фраза засела.
Домой я вернулась с пакетом мандаринов. Кира сидела за столом, перед ней лежали листы с чертежами.
– Тётя Галя, можно тебя попросить? – сказала она непривычно ласково.
У меня внутри сразу что-то насторожилось.
– Смотря о чём.
– Не начинай так. В общем, Артём хочет летом позвать сюда родителей на неделю. Они в отпуске будут, хотели город посмотреть. У них гостиница дорогая получается. А у нас же две комнаты.
Я молчала.
– Я подумала, ты могла бы на это время к маме съездить. Или в санаторий какой-нибудь. Отдохнёшь.
– К маме? – переспросила я. – К твоей маме, то есть к моей сестре, в однокомнатную квартиру?
– Ну да. Вы же родные.
– А ты с родителями Артёма будешь жить здесь?
– Да. Ну а что такого? Всего неделя.
– Кира, это моя квартира.
Она вздохнула, как взрослые вздыхают на неразумного ребёнка.
– Тётя Галя, я же не навсегда прошу. Просто неудобно их в гостиницу. И мне хочется нормально их принять.
– Нормально принять гостей можно, когда ты хозяйка.
– Вот именно! А я здесь как будто никто.
Я посмотрела на неё внимательно. Лицо у неё было обиженное, даже несчастное. И мне вдруг стало её жалко. Она правда хотела казаться взрослой, самостоятельной, достойной этого Артёма и его аккуратных родителей. А я со своими фиалками, банками и старой мебелью мешала ей быть той, кем она себя придумала.
Но жалость не всегда означает согласие.
– Я не поеду из своей квартиры, чтобы тебе было удобнее, – сказала я.
Кира побледнела.
– Я так и знала.
– Что знала?
– Что ты только притворяешься доброй. На самом деле тебе приятно, что я от тебя завишу.
У меня пальцы похолодели. Я медленно села на стул.
– Повтори.
– Что повторить? Ты всё слышала. Ты мне всё время напоминаешь: твоё, твоё, твоё. Да, я живу у тебя. Но разве нельзя по-человечески помочь?
– По-человечески я помогаю тебе почти год.
– И теперь будешь этим попрекать?
– Нет. Я просто не буду съезжать из своего дома.
Она закрыла чертежи, встала и ушла. Дверь в комнату закрылась тихо. Это было хуже хлопка.
Я сидела на кухне долго. Мандарины так и остались в пакете. За окном темнело, в соседнем доме зажигались окна. Я думала о том, в какой момент помощь превращается в обязанность. И почему человек, которому открыли дверь, со временем начинает считать, что хозяин мешает.
На следующий день позвонила Света.
– Галочка, ну что ты там Кире сказала? Она плачет.
– Она просит меня уехать из квартиры на неделю, чтобы принять родителей Артёма.
Сестра помолчала.
– Ну, может, правда съездила бы ко мне? Мы бы как-нибудь разместились.
– Света, ты серьёзно?
– Я не настаиваю. Просто у девочки важный этап. Там отношения, возможно, семья. Родители Артёма. Ей хочется показать себя.
– За мой счёт?
– Ну почему сразу так. Ты же сама говорила, что тебе одной скучно.
Я закрыла глаза. Вот оно. Всё, что я когда-то сказала по доброте, теперь стало доводом против меня.
– Мне бывает одиноко, – сказала я. – Но это не значит, что меня можно выставлять.
– Никто тебя не выставляет.
– А как это называется?
Света вздохнула.
– Ладно, не сердись. Я с ней поговорю.
Но разговор, видимо, вышел не тот. Кира ходила по квартире молча. На кухне мы почти не пересекались. Она покупала себе йогурты, салат в пластиковых коробках, кофе в стаканчиках. Мой суп больше не трогала. Я тоже не навязывалась.
И всё-таки я ждала, что она отойдёт. Подойдёт вечером, скажет:
– Тёть Галь, я погорячилась.
Я бы сразу простила. Правда. Мне не нужно было, чтобы она падала на колени. Достаточно было одного нормального разговора.
Но вместо разговора случилось другое.
В субботу я вернулась из магазина раньше обычного. В прихожей стояли мужские ботинки. Из комнаты Киры доносились голоса. Я сняла пальто и услышала голос Артёма:
– Кира, ну нельзя так. Это её квартира.
– Ты не понимаешь, – ответила она. – Она специально делает из меня бедную родственницу. При твоих родителях выставила свои огурцы, этот пирог. Теперь не хочет помочь.
– Пирог всем понравился.
– Да при чём тут пирог! Мне стыдно, понимаешь? Стыдно, что я живу не сама, а у тёти, среди этого старья.
Я стояла в прихожей и держала пакет с яблоками. Пакет шуршал, и это шуршание казалось очень громким.
Артём сказал тише:
– Тогда сними комнату.
– На что?
– Найди подработку.
– Ты как все. Никто меня не понимает.
Я прошла на кухню. Поставила пакет на стол. Руки дрожали, яблоки раскатились по клеёнке. Одно упало на пол. Я подняла его, помыла и положила в вазу.
Через несколько минут из комнаты вышел Артём.
– Галина Михайловна, здравствуйте, – сказал он смущённо.
– Здравствуй, Артём.
Кира вышла следом. Лицо у неё было упрямое.
– Ты слышала? – спросила она.
– Да.
Она будто даже обрадовалась.
– Тогда тем более хорошо. Может, наконец всё честно.
– Согласна, – сказала я. – Честно надо.
Артём неловко переступил с ноги на ногу.
– Я, наверное, пойду.
– Не надо, – сказала я. – Разговор короткий, но тебе лучше его услышать. Чтобы потом не было пересказов.
Кира скрестила руки.
– Ну давай. Воспитывай.
Я вытерла руки полотенцем. Почему-то именно в этот момент я заметила, что полотенце старое, с петухами. Кира его терпеть не могла. А мне оно нравилось. Мягкое, выстиранное, домашнее.
– Кира, когда ты приехала, я освободила для тебя комнату. Покупала продукты, готовила, оплачивала коммунальные расходы, терпела твоих гостей, переставляла свои вещи, чтобы тебе было удобно. Я не требовала благодарности каждый день. Но я не давала тебе разрешения стыдиться меня в моём доме.
Она открыла рот, но я подняла руку.
– Дослушай. Ты можешь не любить мой сервант. Можешь считать мои фиалки смешными. Можешь мечтать о белых стенах, новой мебели и другой жизни. Это нормально. Молодым хочется своего. Но тогда своё надо строить, а не выдавливать меня из моего.
– Никто тебя не выдавливает, – сказала она, но уже не так уверенно.
– Просьба съехать из своей квартиры ради чужих гостей называется именно так.
Артём смотрел в пол. Кира покраснела.
– Ты всё преувеличиваешь.
– Может быть. Но решение я приняла. До конца месяца ты ищешь другое жильё. Я помогу собрать вещи, если нужно. Можешь жить у меня эти недели спокойно, без скандалов. Но дальше – сама.
На кухне стало так тихо, что было слышно, как в ванной капает кран.
– Ты меня выгоняешь? – прошептала Кира.
Вот оно. Слово, которое должно было сделать меня виноватой.
Я почувствовала, как внутри снова поднимается привычное: «Ну что ты, не плачь, оставайся, я не это имела в виду». Но вспомнила Нину Петровну: удобных сначала благодарят, потом перестают замечать.
– Нет, – сказала я. – Я возвращаю себе свой дом.
Кира посмотрела на Артёма, будто ждала, что он вступится. Он молчал.
– Отлично, – сказала она. – Просто отлично. Я маме позвоню.
– Звони.
Она ушла в комнату. Артём задержался.
– Галина Михайловна, извините, – сказал он тихо. – Мне правда неловко.
– Тебе не за что извиняться.
– Есть за что. Я видел, что Кире бывает… неудобно. Но думал, само пройдёт.
– Само редко проходит, если всем удобно молчать.
Он кивнул и ушёл.
Света позвонила через десять минут. Голос у неё был напряжённый.
– Галя, ты что устроила?
– Ничего не устроила. Сказала Кире, что ей пора жить отдельно.
– Но она же не готова!
– Она готова принимать гостей как хозяйка. Значит, готова и быть хозяйкой своей жизни.
– Ты обиделась из-за слов.
– Да, Света. Обиделась. И имею право.
Сестра замолчала. Потом сказала уже мягче:
– Она молодая, глупая. Наговорила.
– Я тоже так думала. Много раз. Но глупость, которая повторяется, становится отношением.
– Галочка…
– Я не бросаю её на улицу. У неё есть ты, есть Артём, есть курсы, есть возможность искать комнату. Я дам ей время. Но жить так больше не хочу.
Света тяжело вздохнула.
– Я поговорю с ней.
– Поговори. Только не про то, какая я жестокая. А про то, что чужую доброту нельзя превращать в мебель.
После этого разговора я впервые за долгое время включила радио утром. Негромко. Поставила чайник, достала из холодильника банку с малиновым вареньем, отрезала себе кусок хлеба. Кира вышла на кухню, увидела радио, варенье, полотенце с петухами. Ничего не сказала. Налила воды и ушла.
В следующие дни мы жили как соседки. Вежливо, холодно. Она отвечала на мои вопросы коротко. Я не лезла. Иногда слышала, как она говорит по телефону с матерью:
– Да ищу я… Да, дорого… Нет, к Артёму нельзя, у них родители против… Мам, ну хватит.
Мне было её жалко. Очень. Я не каменная. Несколько раз я чуть не сказала:
– Ладно, оставайся до осени.
Но каждый раз останавливала себя. Потому что понимала: если сейчас отступлю, она усвоит не то, что я добрая. Она усвоит, что можно давить сильнее.
Нина Петровна на работе спросила:
– Ну как твоя квартирантка?
– Ищет жильё.
– Ты держишься?
– Держусь. Только ночами плохо сплю.
– Это нормально. Когда перестаёшь быть удобной, сначала неудобно самой.
Я даже засмеялась.
К концу месяца Кира нашла комнату у женщины недалеко от своих курсов. Комната была маленькая, с узкой кроватью и письменным столом. Дорого, но Света обещала помогать, Артём нашёл ей подработку в студии, где нужно было разбирать каталоги материалов.
В день переезда я встала рано. Испекла блины. Не празднично, просто рука сама потянулась. Кира вышла с опухшими глазами. Увидела блины и замерла.
– Я не просила, – сказала она.
– Знаю. Ешь, пока горячие.
Она села. Мы ели молча. Потом она вдруг спросила:
– Ты правда считаешь, что я тебя выдавливала?
Я посмотрела на неё. Она была без макияжа, волосы собраны небрежно. Опять похожа на ту девочку с сушкой в руке.
– Да, – сказала я. – Может, ты не хотела именно так. Но получилось так.
– Мне просто хотелось, чтобы у меня было что-то своё.
– Я понимаю.
– Не понимаешь.
– Понимаю больше, чем ты думаешь. Только своё не появляется оттого, что чужое объявили стыдным.
Она опустила глаза.
– Я не хотела тебя обидеть.
– Хотела казаться другой. А обидела по дороге.
Кира ковырнула блин вилкой.
– Артём сказал, что я вела себя некрасиво.
– Артём умный парень.
– Он теперь тоже на меня обиделся.
– Может, не обиделся. Может, задумался.
Она кивнула. Потом тихо сказала:
– Спасибо, что пустила меня тогда.
Я не сразу ответила. Ком в горле мешал.
– Пожалуйста.
– И за комнату. И за еду. И за курсы, когда помогала.
– Кира…
– Нет, я скажу. А то потом опять не скажу. Я правда привыкла, что ты всё можешь. И что ты не сердишься. А ты сердишься, оказывается.
– Я живая, представляешь.
Она слабо улыбнулась.
– Представляю.
Потом приехал Артём, помог вынести чемоданы. Я дала Кире пакет с банкой варенья и теми самыми огурцами.
– Возьми.
– Тётя Галя…
– Это не взятка и не просьба вернуться. Просто еда.
Она взяла пакет обеими руками.
В прихожей мы стояли неловко, как чужие после долгой дороги. Кира вдруг обняла меня. Не быстро, как на вокзале, а крепко. Я почувствовала запах её шампуня и чуть не расплакалась.
– Я буду звонить, – сказала она.
– Звони. Только не тогда, когда нужно что-то попросить. Просто так тоже можно.
– Хорошо.
Когда дверь за ними закрылась, квартира стала огромной и тихой. Я прошла по комнатам. В Кириной комнате остались следы от плакатов на обоях, пыльный прямоугольник на столе, забытая резинка для волос. Я села на край кровати и долго смотрела в окно.
Мне не было радостно. Победа, если это была победа, оказалась совсем не сладкой. Я скучала по её шагам, по звуку фена, по тому, как она ночью открывала холодильник. Но вместе с грустью пришло другое чувство. Простор. Не только в квартире. Внутри.
Я вернула плед на диван. Поставила банки с вареньем обратно на кухонную полку. Сушилку убрала из спальни. Включила радио. Пересадила фиалки, потому что давно собиралась, да всё откладывала. Сервант протёрла полиролью, и он засветился тёплым ореховым блеском.
Через неделю Кира позвонила.
– Тётя Галя, привет. Я просто так.
– Привет.
– У меня всё нормально. Комната маленькая, но ничего. Хозяйка строгая. Сказала, чтобы после десяти не шумела.
– Правильно сказала.
– Я знала, что ты так ответишь.
Мы обе засмеялись. Осторожно, но по-настоящему.
Потом она стала звонить раз в несколько дней. Не всегда. Иногда забывала. Я тоже не ждала у телефона, как раньше. У нас появлялись новые границы. Она рассказывала про работу, про курсы, про Артёма. Родители Артёма всё-таки приехали летом, остановились не у меня, а в небольшой гостинице. Кира пригласила меня погулять с ними по набережной. Я сначала отказалась, потом подумала и пошла.
Лариса Павловна обрадовалась:
– Галина Михайловна, а я всё вспоминаю ваш пирог.
– Когда-нибудь испеку.
Кира посмотрела на меня и сказала:
– Она печёт лучший пирог. И огурцы у неё тоже лучшие.
Сказала чуть смущённо, но вслух. При всех.
Я не стала делать вид, что ничего не было. Просто кивнула:
– Спасибо.
Осенью Кира сняла уже небольшую студию вместе с девочкой с курсов. Купила себе белые занавески, стеклянный столик, посуду одного цвета. Прислала мне фотографию. Я ответила:
«Красиво. Только фиалку поставь, будет живее».
Она прислала в ответ:
«Смеюсь. Фиалку возьму у тебя, если дашь».
Я дала. Самую крепкую, с тёмными листьями. Она увезла её в картонной коробке, как драгоценность.
Света потом сказала по телефону:
– Ты знаешь, Кира изменилась. Стала взрослее. Даже мне теперь говорит: «Мам, не дави на тётю Галю, она нам ничего не должна».
Я усмехнулась:
– Значит, польза была.
– Я тогда на тебя сердитая была, – призналась сестра. – А сейчас понимаю. Я бы, наверное, так не смогла.
– Я тоже думала, что не смогу.
Иногда Кира приезжает ко мне на чай. Не как хозяйка чужого дома, а как гостья. Снимает обувь, сама достаёт чашки, спрашивает:
– Можно варенье?
– Нужно, – отвечаю я.
Мы разговариваем нормально. Не так близко, как мне когда-то мечталось, но честнее. Она больше не морщится на мой сервант. Однажды даже сказала:
– Тётя Галя, если когда-нибудь будешь делать ремонт, не выбрасывай его. Сейчас такое ценят.
Я посмотрела на неё и засмеялась:
– Надо же. Дожил мой сервант до уважения.
Полного прежнего доверия у меня к ней пока нет. Я не даю ключи «на всякий случай», не перевожу деньги без разговора, не меняю свои планы, если ей просто так удобнее. Но злости тоже нет. Есть понимание: любовь к родным не обязана быть бесконечной уступкой.
Самое трудное было не сказать «нет». Самое трудное было пережить первые дни после этого «нет», когда все вокруг словно ждали, что я отступлю. Когда тебя называют жестокой только потому, что ты перестала быть удобной, очень легко испугаться собственной твёрдости.
Но теперь я знаю: дом – это не только стены и мебель. Дом – это место, где тебе не стыдно за свои огурцы, старое полотенце и утреннее радио. И если человек живёт рядом с тобой, он может не любить всё это. Но уважать обязан.
А вы как думаете: должна ли была я потерпеть ради племянницы ещё немного или правильно сделала, что вовремя вернула себе свой дом?