— Мам, ты только не обижайся, ладно? У нас там гости будут… ну, не совсем твой круг.
Я стояла у плиты и помешивала борщ. Ложка стукнула о край кастрюли так громко, будто я специально хотела чем-то ответить. Но я не хотела. Я просто не сразу поняла, что сказала моя дочь.
— Какой круг, Леночка?
Она помолчала. В трубке слышно было, как где-то рядом льётся вода. Наверное, она мыла чашку или протирала свой новый стеклянный стол, который показывала мне на фотографии.
— Ну, мам, не начинай. Ты же всё понимаешь. У Игоря коллеги придут, начальник с женой, ещё ребята из их компании. Там все такие… современные. А ты устанешь. Тебе будет неинтересно.
Я выключила газ. Борщ ещё не доварился, картошка была твёрдая, но стоять над кастрюлей я уже не могла.
— Лен, это же ваше новоселье. Ты сама три недели назад сказала: «Мама, обязательно приходи, без тебя никак».
— Я сказала, да. Но мы потом список пересмотрели. Квартира небольшая, людей много. Игорь сказал, что лучше сделать отдельно для родных. Потом. Спокойно посидим.
— И когда это «потом»?
— Ну не знаю, мам. Не придирайся к словам.
Вот эта фраза у неё в последнее время появилась часто: «не придирайся». Я спрашиваю, как здоровье, она отвечает: «Не контролируй». Я говорю, что шторы в спальню лучше взять плотнее, она: «Не учи». Я предлагаю приехать помочь разобрать коробки, она: «Не навязывайся».
А ведь раньше Лена звонила мне по пять раз в день. Даже когда в институт поступила, всё равно звонила. То перчатку потеряла, то преподаватель придрался, то сапог натёр. Я слушала, советовала, иногда просто молчала в трубку, пока она всхлипывала. Мне казалось, так и должно быть. Мать ведь не только для праздников.
После развода я растила её одна. Муж мой, Сергей, не был плохим человеком, просто слабым оказался. Ушёл к другой женщине, потом пытался вернуться, потом снова исчезал. Я не бегала за ним. Работала в ателье, брала заказы домой, шила ночами платья соседкам, подшивала брюки, перешивала старые пальто. Лена спала за стенкой, а я сидела под лампой и крутила маховик машинки, чтобы к утру закончить заказ.
Она у меня выросла умная, красивая. Школу окончила хорошо, институт тоже. Я гордилась ею так, что даже стеснялась иногда. Приду на рынок, продавщица спросит:
— Дочка как?
А я начинаю рассказывать. И про диплом, и про новую работу, и про то, как она в отделе уже через полгода стала незаменимой. Потом сама себя останавливаю:
— Ой, простите, заболталась.
И всё равно улыбаюсь.
С Игорем она познакомилась на работе. Он был старше её на семь лет, аккуратный, вежливый. При первой встрече принёс мне коробку конфет и сказал:
— Галина Петровна, Лена много о вас рассказывала.
Я тогда подумала: хороший. Раз знает, что у человека есть мать, значит, не совсем пустой.
Они поженились тихо, без большого торжества. Я сшила Лене платье сама. Не свадебное в обычном смысле, а молочное, до колена, с рукавом три четверти. Она крутилась перед зеркалом и смеялась:
— Мам, ты волшебница.
На регистрации я плакала, конечно. Игорь держал Лену за руку, она была счастливая, а я смотрела на них и думала: лишь бы берег её. Не надо мне благодарности, не надо частых звонков, только пусть ей будет спокойно.
Поначалу всё было нормально. Они снимали квартиру на другом конце города. Я приезжала иногда по субботам, привозила пирожки, домашнюю лапшу, банки с лечо. Игорь ел с аппетитом, хвалил:
— У вас, Галина Петровна, всё как в детстве.
Потом они взяли квартиру в новом доме. Не огромную, но красивую. Кухня светлая, окна во двор, в подъезде зеркала и цветы в кадках. Я радовалась вместе с ними. Правда, слово «ипотека» у меня всегда вызывало тревогу, но я не лезла. Молодые сами решают.
Когда они начали ремонт, я предложила помочь деньгами. Накоплений больших у меня не было, но кое-что лежало на карте, которую я по старой привычке называла книжкой.
— Мам, не надо, — сказала Лена. — Мы справимся.
Я обрадовалась даже. Не потому, что денег жалко, а потому, что дочка взрослая, самостоятельная. Но через неделю она приехала сама, села на кухне, сложила руки на столе.
— Мам, можно я всё-таки попрошу?
— Конечно.
— Нам на кухню не хватает. Игорь говорит, можно взять попроще, но я так устала от съёмных квартир. Хочу один раз сделать нормально.
Я достала деньги. Не все, но почти половину того, что откладывала на лечение зубов и на маленький отпуск в санаторий. Она обняла меня тогда крепко.
— Я верну, мам.
— Не надо. Это вам на дом.
Кухня получилась действительно красивая. Белая, с деревянной столешницей. Лена прислала фотографию, и я долго разглядывала. На столе стояла ваза с лимонами, у окна висела римская штора, на стене — часы без цифр. Я не очень понимала, как по ним смотреть время, но сказала:
— Очень красиво.
Она ответила смайликом.
Я ждала, когда позовут. Купила им на новоселье набор полотенец — хороших, не дешёвых. Серо-зелёные, плотные. Ещё вязаную прихватку положила, сама сделала. Думала, пусть будет что-то от моих рук.
И вот этот звонок.
Я не пошла. Конечно, не пошла. Полотенца так и остались лежать в пакете в шкафу.
В тот вечер я всё равно накрыла стол. Глупо, наверное. Поставила две тарелки, достала селёдку, сварила картошку, открыла банку огурцов. Тамара, соседка, зашла занести квитанцию, увидела и спросила:
— Гости?
— Нет. Просто захотелось.
Она посмотрела на меня внимательно, но ничего не сказала. Только села и налила себе чай.
Позже Лена прислала фотографии. На одной она стояла в своей новой кухне с бокалом. Рядом Игорь, высокий, в светлой рубашке. На заднем плане смеялись люди. У всех красивые лица, будто из журнала. На столе маленькие закуски на деревянных досках, бокалы, свечи. Моя прихватка туда, конечно, не вписалась бы.
Потом было это самое «отдельно для родных». Через месяц. В воскресенье. Они позвали меня, мать Игоря и его младшую сестру. Но всё получилось как-то на бегу. Лена ходила по квартире и всё время поправляла подушки, Игорь отвечал на сообщения, его мама рассматривала шкафы и говорила:
— Молодцы, очень стильно. Главное, без этих советских ковров и хрусталя.
Я сидела на краешке дивана, держала на коленях пакет с полотенцами. Когда отдала, Лена улыбнулась, но быстро убрала подарок в кладовку.
— Спасибо, мам. Очень пригодятся.
Прихватку она даже не достала.
На столе были роллы, салат в пластиковой коробке, нарезка. Я принесла пирог с капустой, ещё тёплый. Лена взяла его у меня в прихожей и шепнула:
— Мам, ну зачем? У нас уже всё заказано.
— Я думала, домашнее…
— Просто не надо было. Ладно, поставим.
Пирог почти никто не ел. Только Игорь взял кусок, но его мать сразу сказала:
— Осторожнее, там тесто. Ты же мучное вечером не ешь.
Он положил обратно половину.
Я сидела и чувствовала себя не матерью хозяйки, а какой-то женщиной, которую пригласили из вежливости. Мне рассказывали про ремонт, но так, будто я не участвовала. Про кухню Лена сказала:
— Мы с Игорем долго выбирали, всё до мелочей продумали.
Я слушала и молчала. Деньги мои в этих мелочах растворились, как сахар в чае. Вроде есть, а не видно.
После того дня Лена стала реже звонить. Если звонила, то чаще по делу.
— Мам, у тебя случайно нет большой кастрюли? Нам холодец надо сварить для гостей.
— Есть, конечно.
— Я заеду вечером. Только ты её помой, ладно? А то у тебя на антресолях пыль.
Или:
— Мам, можешь подшить Игорю брюки? Только аккуратно, у него ткань дорогая.
Я подшивала. Не потому, что не понимала. Понимала. Но всё ещё надеялась, что это временно. Молодая семья, заботы, новая жизнь. Я сама себе объясняла её резкость усталостью.
Однажды я приехала к ним без предупреждения. Не люблю так делать, но была рядом в поликлинике и купила по дороге свежую клубнику. Подумала, занесу, не буду сидеть.
Дверь открыла Лена. На лице у неё было такое выражение, будто я принесла не ягоды, а неприятность.
— Мам? Ты почему не позвонила?
— Я рядом была. Вот, клубника.
Из комнаты послышался женский смех.
— У нас гости, — сказала Лена тихо.
— Я не зайду. Только передам.
Она взяла пакет, но дверь шире не открыла. За её плечом я увидела кусок комнаты: новый ковёр, белый столик, чьи-то лакированные туфли. И услышала голос:
— Лен, кто там?
Лена ответила слишком быстро:
— Курьер.
Я стояла на площадке и смотрела на её лицо. Она тоже поняла, что я услышала. Щёки у неё порозовели.
— Мам, ну не устраивай сцену.
— Я ничего не устраиваю.
— Просто неудобно. Люди сидят, а тут…
Она не договорила. Я кивнула.
— Хорошо. Приятного вечера.
Спускалась по лестнице пешком, хотя лифт работал. Не хотела стоять перед зеркалом и смотреть на себя. В руках остался только пустой пакет из магазина. Я машинально сложила его вчетверо, потом ещё раз. Дома положила в ящик, где у меня лежали пакеты. До сих пор не знаю зачем.
Вечером Тамара зашла за солью и застала меня у окна.
— Галка, ты чего?
— Ничего.
— Не ври. У тебя лицо, как у человека, который три дня не спал.
Я ей рассказала. Не всё, но про «курьера» сказала. Тамара села тяжело, вздохнула:
— Знаешь, что обиднее всего? Не когда не любят. А когда стыдятся.
— Она не стыдится.
— А как это называется?
Я разозлилась на Тамару. Даже чай ей не предложила. Она поняла и ушла. А я потом плакала. Не потому, что она сказала неправду. Как раз потому, что слишком похоже было на правду.
Через несколько дней Лена позвонила сама.
— Мам, ты обиделась?
— Нет.
— Ну я же слышу.
— Лен, зачем ты сказала, что я курьер?
В трубке повисла тишина.
— Я растерялась.
— От чего?
— Мам, ну там были люди. Они не знают тебя.
— А если бы знали?
— Ты опять начинаешь.
Я закрыла глаза. У меня на подоконнике стояла герань, красная, капризная. Я её всё время поворачивала к свету. В тот момент заметила, что один лист пожелтел.
— Я не начинаю. Я просто спрашиваю.
— Мам, ты иногда говоришь такие вещи… Ну про цены, про скидки, про соседей. Людям это неинтересно.
— Понятно.
— Не обижайся, пожалуйста. Ты хорошая. Просто мы разные.
Мы разные. Хорошая фраза. Удобная. Ею можно накрыть всё: холодность, стыд, забытые обещания. Мы разные, и потому я должна стоять за дверью.
После этого я стала осторожнее. Не звонила лишний раз. Не приезжала. Если Лена писала, отвечала ровно.
Потом Лена сообщила, что ждёт ребёнка. Я услышала это и забыла все обиды.
— Леночка…
Голос у меня дрогнул.
— Мам, только не плачь. Рано ещё.
— Я не плачу. Я радуюсь.
— Мы пока никому особо не говорим.
— Я никому.
Я действительно молчала. Даже Тамаре не сказала, хотя язык чесался. Купила в магазине маленькие носочки, белые, с жёлтым утёнком, и спрятала в комод. Доставала иногда, смотрела и улыбалась. Внук или внучка. Маленький человек. Может, с ним всё станет мягче. Может, Лена опять будет звонить мне не только за кастрюлей.
Беременность у неё шла не очень легко. Ничего страшного, но она уставала, жаловалась на спину, на запахи, на бессонницу. Я привозила ей суп в банке, домашние сухарики, творожную запеканку. Иногда она принимала ласково:
— Спасибо, мам. Правда вкусно.
Иногда кривилась:
— Я сейчас такое не ем. Игорь говорит, надо меньше мучного.
Я молчала. Игорь всё чаще говорил через Лену. Игорь считает. Игорь решил. Игорь сказал. Сам он со мной почти не разговаривал, только вежливо кивал.
Однажды я застала у них его мать, Валентину Аркадьевну. Она сидела на кухне, пила кофе из маленькой чашки и листала журнал.
— Галина Петровна, здравствуйте, — сказала она. — Вы опять с баночками?
Я улыбнулась.
— Бульон привезла. Лене легче так.
— Это мило, конечно. Но сейчас столько служб доставки здорового питания. Не надо женщину приучать к кастрюлям.
Лена стояла у холодильника и молчала.
Я поставила банку на стол.
— Я не приучаю. Я помогаю.
Валентина Аркадьевна тонко улыбнулась:
— Помощь бывает разной. Иногда лучшая помощь — не вмешиваться.
Я тогда впервые захотела ответить резко. Но посмотрела на Лену. Она усталая, бледная. Не стала.
Дома долго мыла эту пустую банку, хотя она была чистая. Тёрла губкой стекло и думала: в чём моё вмешательство? В супе? В носках с утёнком? В том, что я помню, как дочь в детстве засыпала только если я гладила ей ладонь?
Чем ближе был срок, тем больше вокруг Лены стало правил. На выписку, сказала она, много людей не надо. Потом сказала, что вообще лучше без толпы. Я согласилась. Лишь бы ей было спокойно. Потом выяснилось, что Валентина Аркадьевна всё-таки поедет, потому что «она на машине и поможет с вещами». Я машины не имела. Я предложила вызвать такси.
— Мам, ну зачем? Не обижайся. Там и так суета.
Я опять не обиделась. Вернее, сказала, что не обиделась.
Внук родился крупный, с серьёзным лицом. Назвали Артёмом. Лена прислала фотографию: красный комочек в голубом одеяле. Я сидела на табуретке посреди кухни и держала телефон двумя руками. У меня даже колени ослабли.
— Здравствуй, мой хороший, — сказала я экрану.
Увидела я его через неделю. Лена разрешила прийти на час. Я вымыла руки почти до локтей, надела чистую кофту, принесла носочки. Но носочки оказались малы.
— Мам, ну ты как будто не знаешь, что дети разные рождаются, — устало сказала Лена.
Я засмеялась неловко.
— Ничего, на куклу потом наденем.
Она не улыбнулась.
Артём пах молоком и чем-то тёплым, живым. Я держала его на руках и боялась дышать. Лена впервые за долгое время смотрела на меня мягко.
— Мам, как ты со мной справлялась одна?
— Да справлялась как-то.
— Я иногда думаю, что не выдержу.
— Выдержишь. Ты сильная.
Она опустила глаза.
— Не знаю.
Мне хотелось сказать: «Я рядом». Но я уже боялась навязываться. Поэтому сказала осторожно:
— Если нужно будет, звони.
Она кивнула.
И звонила. Первые месяцы часто. Я приходила, гуляла с коляской, пока Лена спала, гладила крошечные распашонки, варила ей гречку, мыла посуду. Валентина Аркадьевна тоже приезжала, но больше с советами. Она умела стоять над душой так, что даже чайник начинал кипеть виновато.
— Не так держите бутылочку, Галина Петровна.
— Спасибо, я справлюсь.
Лена между нами металась. Иногда защищала меня:
— Мам, нормально она держит.
Иногда, наоборот, просила:
— Мам, давай сделаем, как Валентина Аркадьевна говорит, чтобы не спорить.
Я делала. Ради внука можно было потерпеть.
Но постепенно я снова стала удобной. Не любимой, не нужной как человек, а именно удобной. Позвонить утром:
— Мам, можешь сегодня прийти? Мне к врачу.
Прийти вечером:
— Мам, у нас доставка задерживается, приготовь что-нибудь быстро.
В субботу:
— Мам, посиди с Артёмом, мы с Игорем хоть на час выйдем.
Я радовалась каждому «посиди». Да, глупо. Но это был внук. Он тянул ко мне руки, хватал меня за цепочку, смеялся, когда я изображала козу. Ради этого можно было забыть многое.
А потом случился день рождения Лены. Я спросила заранее:
— Доченька, что тебе подарить?
— Ничего не надо, мам. Правда.
— Может, платье? Я сошью. У меня ткань хорошая есть.
Она поморщилась:
— Мам, я сейчас не ношу самошитое.
Слово резануло так, будто она сказала не про платье, а про меня. Самошитое. Моими руками сделанное. Теми руками, которые её растили, кормили, гладили ей волосы, когда она болела.
— Понятно, — сказала я.
В день рождения она устроила маленький ужин. Я узнала об этом случайно. Увидела фотографию у неё на странице: Лена в бежевом костюме, Игорь рядом, Валентина Аркадьевна с букетом, ещё какие-то люди. На столе торт, свечи. Подпись: «Самые близкие рядом».
Я не была рядом.
Вечером она позвонила:
— Мам, ты чего не поздравляешь?
— Я утром сообщение написала.
— Ну позвонить могла.
— Могла.
Она вздохнула:
— Ты опять обиделась?
— Лен, я видела фотографии.
Молчание.
— Мам, это не праздник был. Так, посидели.
— Самые близкие рядом.
— Это просто подпись.
— А я не самая близкая?
— Господи, мам… Ну зачем ты всё так воспринимаешь?
Я посмотрела на пакет с её подарком. Всё-таки купила я ей шарф. Красивый, мягкий, светло-серый. Долго выбирала.
— Как есть, так и воспринимаю.
— У нас мало места было.
— В вашей квартире всегда мало места для меня.
Она рассердилась.
— Вот поэтому я и не зову! Потому что потом начинаются претензии.
Я положила трубку. Впервые сама. Руки дрожали, но я положила. Потом сидела на кухне и слушала, как в холодильнике что-то щёлкает. За окном дети катались на самокатах, кто-то смеялся. Мир жил как обычно, а у меня внутри будто полка оторвалась и всё с неё посыпалось.
Тамара пришла без стука. У неё был ключ на всякий случай.
— Я пирожков принесла. С картошкой. Ты ела?
Я молча покачала головой.
Она поставила тарелку, налила мне чай и сказала:
— Галка, ты всё ждёшь, что она вспомнит, какая ты мать. А она вспоминает только когда ей надо.
— Не говори так.
— А как говорить? Ласковее? Смысл тот же.
— Она моя дочь.
— Конечно. Только ты у себя тоже есть. Ты об этом не забывай.
Я тогда не ответила. Но слова её остались.
После ссоры Лена не звонила почти две недели. Потом прислала фотографию Артёма: он сидел на ковре, весь в пюре, с ложкой в кулаке. Я растаяла.
— Какой большой уже, — написала я.
Она ответила:
— Скучает по бабушке.
Я чуть не бросилась одеваться. Но остановилась.
— Передавай ему поцелуй.
На следующий день она позвонила сама, голос был мягкий:
— Мам, приходи в воскресенье. Артём тебя правда вспоминает.
Я пришла. Мы не говорили о ссоре. Лена была приветливая, Игорь даже налил мне чаю. Артём ползал у моих ног и смеялся. Я подумала: может, всё наладится. Может, надо просто меньше ждать.
Но через некоторое время у них начался ремонт в ванной. Не знаю, зачем. Квартира была почти новая, но Игорь решил, что плитка «не та». Они сняли старую, заказали новую, и в доме пошли пыль, шум, рабочие. Лена жаловалась:
— С ребёнком невозможно. Везде мешки, запах, грязь.
— Приезжайте ко мне на пару дней, — предложила я.
Она помолчала.
— Мам, у тебя тесно.
У меня двухкомнатная квартира. Не дворец, конечно. Старый дом, пятый этаж, лифт иногда капризничает. Но чисто, тепло, есть кровать, диван, кухня. Для пары дней вполне.
— Ну как знаешь.
Потом она позвонила вечером. Голос деловой, как у врача на приёме.
— Мам, нам нужно поговорить.
Я почему-то сразу напряглась.
— Говори.
— Только ты не воспринимай в штыки.
— Лен, просто скажи.
Она выдохнула.
— У нас ремонт затянется. Рабочие говорят, ещё недели три, а может, месяц. С Артёмом тут плохо. Пыль, шум. Игорь предложил вариант.
Я молчала.
— Мы могли бы пожить у тебя. Но всем вместе будет неудобно. Артёму нужен режим, Игорю — работать дома, мне тоже пространство. Поэтому… Мам, может, ты пока поживёшь на даче у тёти Нины? Или у Тамары? Ну временно.
Я даже не сразу поняла.
— Ты хочешь, чтобы я ушла из своей квартиры?
— Мам, ну зачем так? Не ушла, а помогла. Это же ненадолго.
— Куда я должна пойти?
— Я же говорю, на дачу. Сейчас тепло. Там воздух.
— Дача тёти Нины в сорока километрах. И это не моя дача.
— Но она же тебя звала.
— На выходные. А не на месяц.
Лена стала раздражаться.
— Мам, ты всё усложняешь. У тебя квартира в хорошем районе, рядом парк, поликлиника, магазины. Нам с Артёмом было бы идеально.
— А мне?
— Что тебе? Ты одна. Тебе проще.
Вот эта фраза ударила сильнее всего. Ты одна. Тебе проще. Как будто одиночество — это удобство. Как будто если в квартире нет мужа и маленького ребёнка, то в ней нет жизни. Нет моих привычек, моей чашки с трещинкой, моего кресла у окна, моих лекарств в коробочке, моей тишины.
— Лен, я не могу.
— Не можешь или не хочешь?
— И то, и другое.
Она резко засмеялась.
— Понятно. Когда надо было деньги на кухню дать, ты могла. Когда сидеть с Артёмом, могла. А теперь, когда нам реально тяжело, ты встала в позу.
Я сжала телефон.
— Я предложила вам приехать ко мне. Всем. Я не отказываюсь помочь.
— Нам так не подходит.
— Значит, вам нужна не помощь. Вам нужна моя квартира без меня.
Она молчала, дышала часто.
— Игорь так и сказал, что ты начнёшь драму.
— Игорь много чего говорит.
— Не трогай Игоря.
— Я его не трогаю. Я говорю с тобой.
— Мам, я не прошу навсегда. Всего на несколько недель. Неужели ради внука нельзя?
Опять. Ради внука. Как будто внук был ключом, которым можно открыть любую дверь.
Я посмотрела на свой коридор. На старую тумбочку, где лежали счета, зонтик, щётка для обуви. На фотографию Лены в первом классе, где она стояла с огромным бантом и щербатой улыбкой. Я тогда шила ей фартук до ночи. Она утром сказала: «Мам, у меня самый красивый».
— Лен, приезжайте. Я освобожу вам комнату, поставим детскую кроватку. Я могу спать в зале. Но уезжать из своего дома я не буду.
— Значит, нет?
— Значит, так, как я сказала.
Она бросила трубку.
Я стояла в коридоре ещё долго. Телефон погас. В квартире было тихо. Слишком тихо. Потом я пошла на кухню, открыла окно, потому что стало нечем дышать.
Через час позвонил Игорь. Он редко звонил мне напрямую.
— Галина Петровна, добрый вечер.
— Добрый.
— Лена расстроена.
— Я тоже.
— Понимаю. Но вы должны войти в положение. У нас маленький ребёнок.
— Я вошла. Я предложила им приехать.
— Согласитесь, вчетвером в вашей квартире будет тяжеловато.
— Зато честно.
Он помолчал. Потом голос стал холоднее:
— Вам ведь одной действительно проще временно сменить обстановку.
— Игорь, моя обстановка — это мой дом.
— Никто не спорит. Но семья иногда требует уступок.
— От кого?
Он не ответил сразу.
— Простите?
— Уступок от кого? От меня? А вы что уступаете?
— Мы сейчас не обо мне.
— Вот именно.
Я сама удивилась своему спокойствию. Не кричала. Не плакала. Просто говорила.
— Галина Петровна, давайте без обид. Мы думали, вы как бабушка…
— Я бабушка. И мать. И человек, представьте.
Он сухо сказал:
— Я понял вашу позицию.
— Хорошо.
После этого началось странное. Лена не звонила, но присылала сообщения. Не длинные, колючие.
«Артём кашляет от пыли».
«Рабочие опять задержали плитку».
«Я не сплю третью ночь».
Я отвечала:
«Приезжайте ко мне, я всё подготовлю».
Она не отвечала.
Потом написала:
«Ты же понимаешь, что Игорю нужно работать. У тебя неудобный стол».
Я написала:
«Можно перенести мой стол из комнаты. Можно купить складной».
Снова тишина.
Тамара, конечно, всё узнала. Я сама рассказала. Она сидела у меня на кухне, чистила мандарины и качала головой.
— Даже не думай.
— Я и не думаю.
— Думаешь. Я тебя знаю.
— Артём маленький.
— А ты большая, значит, можно двигать как шкаф?
Я усмехнулась, хотя было не смешно.
— Ты грубая.
— Зато полезная.
Она положила передо мной дольку мандарина.
— Галка, если они к тебе приедут вместе с тобой — принимай. Это семья. А если хотят тебя выселить под видом заботы о ребёнке — не соглашайся. Сегодня на месяц, завтра ещё на что-нибудь.
— Лена не такая.
Тамара посмотрела на меня устало.
— Она такая, какой ты позволяешь ей быть с тобой.
Эти слова мне тоже не понравились. Но я уже не злилась. Только устала.
На следующий день я начала готовить комнату. Не потому, что передумала, а потому, что хотела честно выполнить своё предложение. Сняла с дивана старый плед, выстирала занавески, освободила нижнюю полку в шкафу, убрала швейную машинку в угол. Машинку было жалко. Она всегда стояла у окна, как старая подруга. Но ради Артёма можно было подвинуться. Подвинуться — да. Исчезнуть — нет.
Я даже купила ночник в виде месяца. В магазине долго выбирала, продавщица сказала:
— Для внука?
— Для внука.
И улыбнулась.
Вечером Лена пришла без предупреждения. Одна. Без Артёма. Я открыла дверь и сразу поняла: разговор будет тяжёлый. У неё были поджатые губы и тот самый взгляд, когда она заранее считает себя правой.
— Можно?
— Заходи.
Она прошла на кухню, не сняв сразу куртку. Потом всё-таки сняла, повесила на спинку стула.
— Мам, я не хочу ругаться.
— Я тоже.
— Тогда давай нормально поговорим.
Я поставила чайник.
— Будешь чай?
— Нет.
Но села.
— Мам, почему ты всегда делаешь так, что я чувствую себя виноватой?
Я обернулась.
— Я?
— Да. Ты вроде ничего не говоришь, но смотришь так, что я сразу плохая дочь.
— А ты хочешь быть хорошей без усилий?
Она вспыхнула.
— Вот! Видишь? Ты сразу обвиняешь.
— Лена, ты просишь меня уйти из моей квартиры. Я имею право спросить, почему ты считаешь это нормальным.
— Потому что мне тяжело! Потому что я с ребёнком! Потому что у нас ремонт! Потому что я думала, мама поможет!
— Помочь — это не значит исчезнуть.
Она закрыла лицо руками.
— Господи, как с тобой сложно.
Я налила себе воды, не чая. Руки чуть дрожали.
— Со мной стало сложно, когда я перестала быть удобной?
Лена опустила руки.
— Не надо этих красивых фраз.
— Это не красивая фраза. Это моя жизнь.
Она молчала. Я села напротив.
— Помнишь новоселье?
— Мам…
— Нет, послушай. Ты сказала, что я не вписываюсь. Потом назвала меня курьером. Потом не позвала на день рождения, где были самые близкие. Я молчала. Потому что ты моя дочь. Потому что я думала: ну молодая, ну устала, ну люди вокруг другие. Потом я сидела с Артёмом, готовила, гладила, приезжала, когда ты звала. И я делала это с радостью. Но сейчас ты просишь меня выйти за дверь, чтобы в моей квартире стало удобнее другим.
Лена смотрела в стол.
— Я не хотела тебя обидеть.
— Но обидела. Много раз.
— Ты всё копила?
— Нет. Я всё прощала. Это разные вещи.
Она тихо сказала:
— И что теперь?
— Теперь вы можете приехать ко мне. Все вместе. Я подготовила комнату. Вот ночник купила. Артёму понравится. Я помогу, чем смогу. Но квартиру я не отдам. И к Тамаре не уйду. И на чужую дачу тоже.
Лена подняла глаза. В них были слёзы, но я уже не знала, от боли они или от злости.
— Игорь не согласится.
— Значит, решайте с Игорем.
— Ты ставишь меня перед выбором.
— Нет. Это вы меня поставили. Только я из этого выбора вышла.
Она сидела ещё минуту, потом встала.
— Я думала, ты другая.
— Я тоже.
Она ушла. Не хлопнула дверью, нет. Закрыла тихо. От этого было почему-то ещё больнее.
В ту ночь я почти не спала. Вставала, ходила на кухню, пила воду. Несколько раз брала телефон, хотела написать: «Лен, приезжайте, я могу потерпеть, я правда могу». Потом клала обратно. Потому что знала: могу. Но уже не хочу так. Не хочу, чтобы мою любовь каждый раз проверяли на прочность, как старую табуретку: выдержит или нет.
Утром я пошла в ателье, где иногда ещё брала мелкие заказы. Не ради денег даже, а чтобы руки были заняты. Хозяйка Марина дала мне платье подогнать по фигуре. Молодая женщина просила срочно, к юбилею свекрови.
Я сидела за машинкой, строчка шла ровно, и вдруг подумала: вот ткань. Если её всё время тянуть в одну сторону, она перекосится. Даже самая хорошая. Даже крепкая. Человека тоже нельзя бесконечно тянуть.
Лена не звонила три дня. Потом прислала короткое:
«Мы сняли квартиру на время ремонта».
Я прочитала и села. Почему-то стало не легче, а пусто. Значит, могли. Значит, вариант был. Просто сначала решили попробовать меня.
Я написала:
«Хорошо. Если нужна помощь с Артёмом, скажи».
Она ответила только вечером:
«Спасибо».
Потом была пауза. Не ледяная, но осторожная. Я не навязывалась. Она не просила. Я передала через курьера пакет для Артёма: книжку с толстыми страницами, пюре, мягкий комбинезон. Курьера настоящего. Лена написала:
«Получили. Спасибо».
Я усмехнулась невольно. Слово «курьер» теперь жило во мне отдельной занозой.
Ремонт у них закончился. Они вернулись домой. Я узнала это не от Лены, а по фотографии: Артём сидит в новой ванной в маленьком тазике, вокруг красивая плитка. Подпись была простая: «Дома».
Я не стала ничего писать.
Через неделю Лена позвонила.
— Мам, можно мы приедем в воскресенье?
Я держала телефон и молчала чуть дольше, чем надо.
— Конечно. Приезжайте.
— Все вместе.
— Хорошо.
Я не стала готовить пять блюд, как раньше. Сварила суп, испекла яблочный пирог. Накрыла стол просто. Достала те самые серо-зелёные полотенца из шкафа и положила в ванной. Не знаю зачем. Может, чтобы они наконец-то послужили.
Они приехали после обеда. Артём сразу потянулся ко мне, и я не выдержала, прижала его к себе.
— Бабин мальчик, — прошептала я.
Лена услышала и улыбнулась краешком губ.
Игорь был вежлив, даже слишком.
— Галина Петровна, спасибо, что приняли.
— Вы же в гости приехали, — сказала я.
Он кивнул.
За столом сначала говорили о пустяках. Артём стучал ложкой, Лена вытирала ему подбородок, Игорь рассказывал про рабочих, которые криво повесили зеркало. Я слушала, подливала суп.
Потом Лена вдруг сказала:
— Мам, у тебя вкуснее, чем в доставке.
Я посмотрела на неё. Она не улыбалась. Сказала просто.
— Спасибо.
После еды Игорь ушёл с Артёмом в комнату показывать ему машинку. Лена осталась помогать мне мыть посуду. Раньше она всегда говорила: «Мам, оставь, потом». А тут сама взяла полотенце.
— Мам.
— Да?
— Я тогда была неправа.
Я продолжала мыть тарелку. Вода текла тёплая, по стеклу скользила пена.
— Когда именно?
Она вздохнула.
— Много когда.
Я выключила воду.
— Лен, мне важно понимать. Не для того, чтобы добить. Просто важно.
Она прислонилась к столешнице.
— С новосельем. С тем, что сказала про круг. С курьером. С квартирой. Я правда не думала, как это звучит. Вернее… думала, но отгоняла. Мне было удобно считать, что ты поймёшь.
— Я понимала. Долго.
— Знаю.
Она потеребила край полотенца.
— Игорь сказал, что я сама виновата. Что надо было сразу искать квартиру, а не надеяться на тебя.
Я удивилась.
— Игорь так сказал?
— Да. Мы поругались тогда. Он тоже хорош, конечно, но… Мам, я не хочу сейчас на него всё сваливать. Это я тебе звонила. Я просила.
Я молчала.
Лена вдруг тихо добавила:
— Я, наверное, стыдилась не тебя. А того, что рядом с тобой видно, откуда я. Как будто я сама себе доказывала, что стала другой. Лучше. Глупость какая-то.
У меня защипало глаза.
— Ты и стала другой. Это нормально. Дети вырастают.
— Не так.
Она вытерла тарелку, хотя та уже была сухая.
— Я не знаю, как исправить.
— Сразу никак.
— А потом?
— Потом не называй мать курьером. Не проси её уйти из дома. Зови не только тогда, когда нужно посидеть с ребёнком. Начни с этого.
Лена кивнула. Губы у неё дрожали.
— Мам, прости меня.
Я не бросилась обнимать её сразу. Раньше бросилась бы. Сказала бы: «Да что ты, доченька, всё забыла». Но я не забыла. И не хотела делать вид, что забыла.
Я подошла и обняла её спокойно. Не как маленькую девочку после разбитой коленки, а как взрослую женщину, которая наконец-то услышала.
— Я тебя люблю, Лен. Но мне было больно.
— Я знаю.
— Не знаю, знаешь ли. Но, может, узнаешь.
Она заплакала тихо. Я погладила её по спине, и мне самой стало легче. Не радостно, нет. Просто будто тугой узел немного отпустил.
После того воскресенья всё не стало сказкой. Лена не превратилась вдруг в идеальную дочь, а я — в мудрую святую женщину. Мы обе обычные. Она иногда опять говорит резковато. Я иногда обижаюсь раньше, чем успеваю подумать. Но что-то изменилось.
Она стала звонить просто так.
— Мам, ты что делаешь?
— Нитки разбираю.
— Какие?
— Синие от голубых отличаю.
— А зачем?
— Чтобы порядок был.
— Понятно. Я просто соскучилась.
Первый раз я не нашлась, что ответить. Потом сказала:
— Я тоже.
На свой следующий день рождения она позвала меня заранее. Не между делом, не как запасной вариант.
— Мам, приходи обязательно. И пирог свой сделай, если сможешь. С капустой.
Я испекла. Не потому, что она попросила, а потому, что сама захотела. За столом были и Игорь, и Валентина Аркадьевна, и их друзья. Лена поставила пирог в центр стола и сказала:
— Это мамин. Самый вкусный.
Я заметила, как Валентина Аркадьевна чуть подняла брови, но промолчала. Игорь взял кусок первым.
— Подтверждаю, — сказал он. — Это лучшее, что сегодня есть на столе.
Может, он сказал из вежливости. Но мне было приятно.
А недавно Лена принесла мне пакет. В нём была моя старая прихватка. Та самая, которую я дарила на новоселье. Немного помятая, но чистая.
— Мам, я нашла её в кладовке. Можно я заберу обратно? Повешу на кухне.
— Она же не подходит к вашим часам без цифр.
Лена улыбнулась виновато.
— Часы мы сняли. Всё равно никто не понимал, который час.
Мы обе засмеялись. Тихо, осторожно, но по-настоящему.
Прихватка теперь висит у них рядом с плитой. Лена прислала фотографию. Белая кухня, деревянная столешница, модные баночки, и моя простая вязаная прихватка с неровной петелькой. Вписалась. Не сразу, но вписалась.
Я смотрела на эту фотографию долго. И думала, что любовь к детям не должна превращать мать в вещь, которую можно переставить, убрать, спрятать, если она не подходит к интерьеру. Помогать можно и нужно. Прощать тоже можно. Но исчезать ради чужого удобства — нет.
Как вы считаете, имеет ли мать право отказать взрослым детям в такой просьбе, если чувствует, что её любовью просто пользуются?