Лариса произнесла это так буднично, будто просила передать соль. Сидела у меня на кухне, держала чашку с чаем двумя пальцами, ногти свежие, вишнёвые, на безымянном блестел тонкий перстень. А я в этот момент вынимала из духовки пирог с капустой и даже сразу не поняла, что она сказала.
– Как это из салона? – спросила я. – Если я его шью?
– Ну вот поэтому и не обижайся, – быстро сказала она и улыбнулась той улыбкой, которой обычно уговаривают маленьких детей выпить горькую микстуру. – Ты же понимаешь, сейчас все такие… фотографии, гости, родственники со стороны жениха. Они люди обеспеченные. У них там всё дорогое, приличное. А если сказать, что соседка сшила…
Она не договорила. Но и не надо было. Я и так услышала всё, что она не сказала.
Соседка. Не мастер. Не человек, который тридцать лет шьёт так, что женщины из нашего района до сих пор носят мои пальто и юбки. Не Валентина Сергеевна, к которой бегут, когда в магазине «всё не то». Просто соседка.
Я поставила противень на стол и вытерла руки о полотенце.
– Ларис, ты хочешь, чтобы я сшила платье, а потом сделала вид, что его не шила?
– Ну зачем так грубо? – она поморщилась. – Просто не будем акцентировать. Ты же сама не любишь внимания.
Вот это было правда. Внимания я не любила. Но это не значило, что меня можно стирать, как карандашную линию на выкройке.
Мы с Ларисой жили на одной лестничной площадке почти двадцать лет. Она въехала в наш дом, когда её дочке Алине было лет шесть. Девочка была тоненькая, с двумя косичками и огромным портфелем, который всё время сползал с плеча. Лариса тогда работала в отделе кадров на заводе, муж её часто ездил по командировкам, а я уже шила на дому после того, как ушла из ателье.
Сначала всё было по-соседски: соль, лук, ключи оставить, за ребёнком присмотреть. Потом как-то само собой получилось, что Алина после школы заходила ко мне, потому что у Ларисы смена затянулась. Я грела ей суп, давала листы бумаги, она рисовала у меня за большим столом, пока я кроила. Иногда засыпала прямо на диване под стук моей машинки.
– Тётя Валя, а вы мне когда-нибудь платье принцессы сошьёте? – спрашивала она.
– Сошью, если будешь уроки делать без капризов.
Она делала. И я сшила ей на утренник голубое платье с белым воротничком. Без всякой платы, конечно. Лариса принесла коробку конфет и сказала:
– Валечка, ты нас просто спасла.
Тогда она не стеснялась, что платье сшила соседка.
Потом были школьные сарафаны, выпускное платье в девятом классе, костюм для института, когда Алине надо было выглядеть «серьёзно, но не старше своих лет». Лариса всегда приходила с одинаковым лицом: вроде просит, но так, будто я сама должна догадаться и обрадоваться.
– Ты же у нас волшебница.
– Валя, только недорого, у нас сейчас туго.
– Валечка, я бы в ателье пошла, но там обдерут.
Я и не обдирала. Иногда брала только за ткань, иногда вообще ничего. Мне было приятно, что людям нужна моя работа. Да и Алина мне была не чужая. Не родная, конечно, но выросла у меня на глазах.
Когда Лариса прибежала и сказала, что Алина выходит замуж, я искренне обрадовалась.
– За кого? – спросила я.
– Его зовут Кирилл. Из хорошей семьи. Родители у него… ну, другие люди, Валя. У них дом за городом, машина у каждого. Мама его в гимназии завучем работает. Отец какой-то начальник.
Она говорила это с гордостью и тревогой одновременно. Я видела: Лариса боится не свадьбы, а того, что её будут оценивать.
– Алина счастлива? – спросила я.
– Счастлива, конечно. Но ты же понимаешь, надо соответствовать.
Вот с этого «соответствовать» всё и началось.
Сначала Лариса хотела купить платье в салоне. Они с Алиной обошли несколько мест. Вернулись злые и уставшие.
– Или стоит как крыло самолёта, или сидит как занавеска, – сказала Алина, снимая сапоги у меня в прихожей.
Она пришла ко мне вместе с матерью, хотя уже давно так просто не заходила. Взрослая стала, своя жизнь, работа, жених. Но в тот вечер она опять была похожа на ту девочку с портфелем. Села на табуретку, поджала ноги и тихо сказала:
– Тётя Валя, а вы бы смогли?
Я посмотрела на неё. Глаза усталые, волосы собраны на затылке, на пальце тонкое кольцо. Не принцесса, нет. Просто девушка, которой хочется в важный день быть красивой и своей.
– Смогла бы, – сказала я. – Только сразу договоримся: без спешки, без «передумала», без десяти советчиц.
Алина заулыбалась.
– Я буду слушаться.
Лариса всплеснула руками:
– Валя, родная, я знала, что ты не откажешь!
Ткань мы выбирали вместе. Не в самом дорогом магазине, но хорошую. Молочный атлас, мягкий фатин, кружево с мелкими листочками, не блестящее, не кричащее. Я сразу увидела платье: закрытые плечи, тонкая талия, юбка не пышная, а лёгкая, чтобы Алина могла двигаться, смеяться, танцевать. Не кукла на торте, а живая невеста.
Первые примерки были радостные. Алина крутилась перед зеркалом, осторожно придерживая ткань.
– Мам, смотри, правда красиво?
– Красиво, – говорила Лариса. – Только может, побольше кружева? У Кирилла мама любит, чтобы богато.
– Богато не значит красиво, – отвечала я.
Лариса поджимала губы, но молчала.
Потом начались мелочи. Сначала она привела соседку со своего этажа, мол, «Марина просто посмотрит свежим глазом». Марина свежим глазом сказала, что надо добавить стразы, потому что «сейчас без блеска бедно». Я спокойно объяснила, что платье не для витрины с люстрами.
Потом Лариса принесла фотографию из какого-то журнала.
– Вот тут рукав интересный.
– На Алине такой рукав будет утяжелять плечи.
– А может, всё-таки попробовать?
Попробовали. Алина посмотрела в зеркало и сама сказала:
– Нет, тётя Валя права.
Лариса обиделась. Не на дочь, конечно. На меня.
Я это чувствовала. Она всё чаще стала говорить не «наше платье», а «это твоё». Как будто если получится плохо, виновата буду я, а если хорошо – можно будет приписать кому угодно.
Однажды я зашла к ней отдать кусочек кружева для сумочки. Дверь была приоткрыта, из кухни доносились голоса. У Ларисы сидели две родственницы, я их видела пару раз.
– А платье где берёте? – спросила одна.
– Да пока решаем, – ответила Лариса. – Есть вариант через знакомую. Она раньше в ателье работала.
– Не рискованно? Всё-таки свадьба.
Лариса засмеялась.
– Ну, если что, купим готовое. Это так, репетиция.
Я стояла в коридоре с этим кружевом в руках и почему-то смотрела на коврик у двери. Коврик был новый, бежевый, с завитушками. Я помню, подумала: «Надо же, даже коврик она выбрала нарядный, чтобы гости видели».
Я не стала заходить. Вернулась к себе. Кружево положила на стол. Машинка стояла раскрытая, белая ткань свисала с края, как вода.
Можно было тогда всё прекратить. Сказать: «Идите покупайте готовое». Но я не сказала. Потому что была Алина. Потому что она приходила на примерки с блестящими глазами. Потому что стоило мне подколоть булавкой боковой шов, она шептала:
– Вот теперь прямо моё.
Я уговаривала себя, что Лариса просто нервничает. Что ей хочется выглядеть не хуже семьи жениха. Что у каждой матери перед свадьбой дочери в голове суматоха. Я умею оправдывать людей. Иногда мне кажется, это моя самая вредная привычка.
За три недели до свадьбы Лариса попросила меня прийти к ним вечером. Сказала, что будут родители Кирилла, хотят «познакомиться с обстановкой». Я удивилась:
– А я зачем?
– Ну как зачем? Ты же почти родня. И платье обсудим.
Я пришла. Надела своё тёмно-синее платье, то самое, которое шила себе на юбилей. Простое, но сидело хорошо. Волосы уложила, даже брошь приколола.
Родители Кирилла оказались нормальными людьми. Мама, Елена Павловна, строгая, но не неприятная. Отец молчаливый, с добрыми глазами. Алина сияла рядом с Кириллом. Я подумала: хороший парень, смотрит на неё внимательно.
За столом говорили о ресторане, фотографе, рассадке гостей. Потом Елена Павловна спросила:
– А платье уже выбрали?
Лариса замерла на секунду, потом бодро сказала:
– Да, почти. У нас индивидуальный пошив.
Я подняла глаза.
– Замечательно, – сказала Елена Павловна. – Сейчас трудно найти хорошего мастера.
– Ну… – Лариса засмеялась. – Мастер у нас домашний. Наша Валя помогает. Она с руками, конечно, но вкус у неё… такой, проверенный временем.
Все вроде бы улыбнулись. Никто, может, и не заметил. А у меня внутри что-то щёлкнуло.
Проверенный временем. Это можно было сказать с уважением. А можно так, как сказала Лариса: будто я вместе со своим вкусом застряла где-то между старым сервантом и ковром на стене.
Алина покраснела.
– Мам, тётя Валя очень красиво шьёт.
– Да я что? Я же хвалю, – Лариса махнула рукой.
Кирилл повернулся ко мне:
– Валентина Сергеевна, Алина мне показывала кусочек кружева. Очень нежно.
Я поблагодарила. И весь вечер держалась спокойно. Ела салат, отвечала на вопросы, улыбалась. Только дома, когда сняла брошь, увидела, что у меня на ладони остался след от булавки. Я, оказывается, всё время сжимала её в кулаке.
На следующий день ко мне зашла Нина Петровна, моя старая знакомая с первого этажа. Она когда-то работала закройщицей, мы с ней понимали друг друга без долгих объяснений. Принесла яблоки с дачи, села у окна.
– Вид у тебя, Валя, как у человека, которому чай без сахара подали, хотя сахарница рядом.
Я рассказала. Не всё, но главное.
Нина Петровна слушала, чистила яблоко тонкой спиралью.
– Ты шьёшь платье или выпрашиваешь благодарность? – спросила она.
– Не выпрашиваю.
– Тогда зачем терпишь, что твою работу прячут?
– Алина не виновата.
– А Лариса виновата?
Я молчала.
Нина Петровна положила кожуру на блюдце.
– Вот смотри. Если ты помогаешь девочке – помогай девочке. Но не давай матери вытирать о тебя ноги из-за того, что у неё перед богатыми родственниками колени дрожат.
Фраза была жёсткая, но точная.
Я всё равно продолжила. Платье уже почти было готово. Оставалось подшить низ, сделать маленькие пуговицы на спине и отпарить. В те дни я жила в белом цвете. Белая ткань на столе, белые нитки в коробке, белый чехол на двери. Даже чай казался темнее обычного.
Алина приходила на примерки одна. Без Ларисы было легче. Она стояла перед зеркалом, трогала кружево на рукаве и улыбалась.
– Тётя Валя, я вам потом фотографии принесу. Настоящие, напечатанные. Не в телефоне.
– Принесёшь, если захочешь.
– Захочу. Вы что?
Я хотела спросить её, знает ли она, что платье собираются выдать за салонное. Но не спросила. Не хотела ставить её между мной и матерью. Может, зря.
За неделю до свадьбы Лариса устроила дома небольшой вечер для подруг и родственниц. Что-то вроде девичьих посиделок. Позвала и меня.
– Приходи обязательно, Валя. Алиночка хочет, чтобы ты была.
Я пошла не сразу. Долго стояла перед зеркалом. Взяла коробку с маленькой сумочкой, которую сшила из остатков ткани. Хотела подарить Алине. Сумочка получилась изящная, на тонкой застёжке, внутри я пришила голубую подкладку – на счастье, как говорила моя бабушка.
У Ларисы было шумно. На столе салаты, бутерброды, фрукты, бутылки с соком. Женщины смеялись, обсуждали причёску, макияж, ресторан. Алина сидела на диване в светлом костюме и выглядела усталой, но счастливой.
Платье висело в спальне в чехле. Лариса несколько раз водила гостей смотреть, но меня с собой не звала. Потом кто-то спросил громко:
– Ларис, а правда платье в салоне заказывали?
Я стояла у окна с чашкой компота. Лариса бросила на меня быстрый взгляд и ответила:
– Ну, основное да. А это… Валя нам тут помогала с вариантом. Сшила самоделку для примерки образа. Чтобы понять, что Алине идёт.
У меня в ушах как будто стало тихо. Даже смех исчез.
Самоделку.
Вот оно. Не «платье». Не «работу». Даже не «помогла». Самоделку.
Алина резко подняла голову:
– Мам!
– Что мам? – Лариса улыбнулась гостям. – Я же любя. Валя у нас мастерица, но свадьба есть свадьба.
Одна из женщин сказала:
– Ну да, на фотографиях потом всё видно.
Я поставила чашку на подоконник. Очень аккуратно, чтобы не звякнула. Руки у меня не дрожали. Странно, но в тот момент я стала спокойной.
– Лариса, – сказала я, – можно тебя на минуту?
Она вышла за мной в коридор. Лицо недовольное.
– Ты чего? При гостях сцены будешь устраивать?
– Нет. Я как раз не при гостях. Я принесла сумочку для Алины. Отдай ей сама.
Я протянула коробку.
– Валя, ну ты обиделась из-за ерунды.
– Обиделась.
– Господи, ну слово не так сказала. Ты же взрослая женщина.
– Именно.
Она вздохнула, будто я была капризным ребёнком.
– Пойми, мне надо держать уровень. У Кирилла родня непростая. Они не поймут, если узнают, что платье шила соседка на кухне.
– На кухне я пироги пеку. Платье я шью в комнате, за рабочим столом.
– Ну не цепляйся.
Я посмотрела на неё и впервые за много лет увидела не подругу, не соседку, не мать Алины, а женщину, которой было удобно пользоваться мной, пока это можно было назвать помощью.
– Платье я закончу, – сказала я. – Потому что обещала Алине. Но на свадьбу не пойду.
– Ты что выдумываешь?
– Ничего. Просто не пойду.
– Алина расстроится.
– Ты ей объяснишь, что самоделкам не место на фотографиях.
Лариса побледнела.
– Валя, не надо так.
– Надо. Уже надо.
Я ушла. В лифте ехала одна и смотрела на своё отражение в мутном зеркале. Ничего особенного: женщина пятидесяти девяти лет, тёмное платье, усталые глаза. Не бедная родственница, не прислуга, не невидимка. Просто я.
Дома я сняла платье с вешалки и долго стояла рядом. Оно было почти готово. Красивое. Честное. В каждой строчке была моя работа, мои вечера, мои глаза, которые уже хуже видят иголку без очков, мои мысли об Алине.
Я могла бросить. Сложить всё в пакет и отдать. Но это было бы не про Ларису. Это ударило бы по Алине.
На следующий день Алина пришла сама. Без звонка. Постучала тихо, как раньше в детстве.
– Тётя Валя, можно?
Я открыла. Она стояла на пороге с той самой коробкой от сумочки.
– Мам сказала, вы устали и не придёте на свадьбу.
– Устала, – сказала я.
Она посмотрела на меня и вдруг заплакала. Без громких рыданий, просто слёзы покатились по щекам.
– Я слышала вчера. Я не знала, что она так говорит. Правда не знала. Она мне говорила, что вы сами не хотите, чтобы всем рассказывали.
Я молчала. Потому что если бы заговорила сразу, голос мог подвести.
– Я хочу, чтобы все знали, – сказала Алина. – Это моё платье. Вы его сшили. Не салон. Не кто-то. Вы.
– А твоя мама?
– Мама боится выглядеть простой. Она всю жизнь этого боится.
Мне стало жалко Ларису. Вот ведь как бывает: человек так боится показаться простым, что становится мелким.
– Алиночка, я не хочу портить тебе праздник.
– Вы не портите. Это мама портит. Только я не знаю, как с ней говорить. Она сразу: «Я для тебя стараюсь».
Я посадила её на диван, налила чай. Поставила варенье из чёрной смородины. Алина взяла ложку, но есть не стала.
– Примерим? – спросила я.
Она кивнула.
Платье село идеально. Я застегнула маленькие пуговицы на спине, расправила юбку. Алина стояла перед зеркалом, и в комнате стало тихо-тихо. За окном кто-то хлопнул дверцей машины, внизу дети гоняли мяч, у меня на столе тикали часы. А она смотрела на себя и улыбалась сквозь слёзы.
– Я в нём пойду, – сказала она.
– Конечно, пойдёшь.
– И я скажу, кто его сшил.
– Не надо назло матери.
– Не назло. По правде.
Я тогда впервые за всё время почувствовала, что не зря терпела. Не потому, что Лариса поймёт. А потому, что Алина поняла.
Вечером пришла Лариса. Не позвонила, не предупредила. Влетела, как сквозняк.
– Что ты ей наговорила?
Я как раз подшивала низ. Очки сползли на кончик носа. Я сняла их и спокойно сказала:
– Ничего лишнего.
– Она теперь заявила, что будет всем рассказывать про тебя.
– Это её право.
– Валя, ну зачем ты лезешь? Это свадьба моей дочери!
– Именно. Твоей дочери. Не твой экзамен перед чужими людьми.
Лариса села на стул, будто ноги у неё ослабли.
– Тебе легко говорить. Ты одна. Тебе не надо ни перед кем держать лицо.
Вот это было больно. Не потому, что я была одна. Я к этому привыкла. А потому, что она сказала это с жалостью, почти с превосходством.
– Лариса, – сказала я, – лицо держат не перед богатыми родственниками. Лицо держат перед теми, кто тебе доверял.
Она отвернулась к окну.
– Ты всегда умела красиво сказать.
– Я не красиво. Я как есть.
Она посидела ещё минуту, потом встала.
– Закончишь к пятнице?
Я даже усмехнулась.
– Закончу.
– Спасибо, – сказала она сухо.
И ушла.
Пятница прошла в работе. Я отпаривала платье осторожно, через тонкую ткань, проверяла каждый шов, каждую пуговицу. Потом повесила его в новый чехол. Не в тот, который дала Лариса, с рекламой какого-то магазина, а в белый, плотный, который купила сама. На маленьком внутреннем ярлычке я вышила голубыми нитками: «Алине. В. С.»
Не для гостей. Для неё.
Утром в день свадьбы я проснулась рано. Хотя никуда не собиралась. Сварила кашу, но не съела. Полила фикус, протёрла подоконник. На стуле лежало моё тёмно-синее платье. Я достала его вечером, потом убрала обратно. Решила твёрдо: не пойду.
Около десяти в дверь позвонили. На пороге стоял Кирилл. В костюме, с букетом белых цветов, взволнованный.
– Валентина Сергеевна, здравствуйте. Алина просит вас прийти. Очень просит.
– Кирилл, я не хочу мешать.
– Вы не мешаете. Она сказала, что без вас ей будет неправильно.
Я растерялась. За его спиной на площадке стояла Лариса. В праздничном костюме, с укладкой, губы накрашены слишком ярко. Она смотрела в сторону.
– Это ты его попросила? – спросила я.
Лариса поджала губы.
– Алина попросила. Я… не стала спорить.
Это было не извинение. Но для Ларисы, может, почти подвиг.
Я хотела отказаться. Правда хотела. Но потом представила Алину в платье, у зеркала, с дрожащими руками. И поняла, что если не пойду, то накажу не того человека.
– Дайте мне пятнадцать минут, – сказала я.
Я надела тёмно-синее платье, приколола брошь, взяла маленькую сумочку. В зеркало посмотрела уже спокойно. Не как гостья с края. Как человек, который имеет право быть там, где его труд и любовь.
У Ларисы дома было шумно. Фотограф просил всех не толпиться, кто-то искал шпильки, кто-то поправлял букет. Алина стояла у окна в моём платье. Когда увидела меня, сразу пошла навстречу, забыв про юбку. Я подхватила край.
– Осторожно, невеста.
Она обняла меня крепко.
– Спасибо, что пришли.
– Только не плачь, а то макияж поплывёт.
Она засмеялась. Фотограф тут же щёлкнул камерой.
– Вот так, отлично! А кто автор платья? Можно пару кадров с мастером?
В комнате стало тихо. Лариса замерла у шкафа. Я уже приготовилась сказать: «Не надо». Но Алина взяла меня за руку.
– Это Валентина Сергеевна. Она мне его сшила. Самое красивое платье.
Фотограф улыбнулся:
– Тогда обязательно снимем руки мастера и детали. Сейчас редко такое встретишь.
Я почувствовала, как к горлу подступает ком. Не от гордости даже. От облегчения. Как будто меня вернули на место, с которого тихо пытались сдвинуть.
Елена Павловна подошла ближе, посмотрела на кружево, на посадку.
– Прекрасная работа, – сказала она. – Очень сдержанно и благородно.
Лариса быстро сказала:
– Да, Валя у нас умеет, когда захочет.
Я посмотрела на неё. Она поняла и осеклась.
В ресторане я сидела не в центре, но и не где-то у двери. Рядом со мной оказалась тётя Кирилла, приятная женщина, которая весь вечер расспрашивала, сложно ли работать с атласом. Я отвечала, даже немного смеялась. Алина танцевала, платье двигалось вместе с ней, лёгкое, живое. Несколько гостей подходили и говорили хорошие слова.
Лариса весь вечер держалась натянуто. Не грубила, но и не подходила. Только ближе к концу, когда гости уже устали, а музыка стала тише, она села рядом.
– Все платье хвалят, – сказала она.
– Я слышала.
– Елена Павловна сказала, что у меня хороший вкус.
Я посмотрела на неё и не удержалась:
– У тебя?
Она покраснела.
– Ну, я же ткань выбирала.
– Ткань выбирали мы втроём.
Лариса покрутила в руках салфетку.
– Валя, я, наверное, некрасиво себя вела.
Слово «наверное» торчало в этой фразе, как булавка, забытая в шве. Но я уже не хотела спорить.
– Некрасиво, – сказала я.
Она вздохнула.
– Я боялась.
– Чего?
– Что они увидят, что мы обычные. Что у нас не так дорого, не так модно. Что я не смогла дать дочери всё самое лучшее.
– А лучшее – это обязательно дорогое?
Она молчала.
Я посмотрела на Алину и Кирилла. Они сидели, склонив головы друг к другу, и о чём-то шептались. Молодые, красивые, смешные.
– Лариса, самое лучшее ты могла дать ей другое. Умение не стыдиться своих людей.
Она сжала салфетку.
– Ты меня теперь совсем вычеркнешь?
Я устала. Не физически, хотя ноги гудели. Устала от того, что опять должна была решать, простить или не простить, понять или не понять, быть удобной или честной.
– Нет, – сказала я. – Мы соседи. Поздороваемся, если встретимся. Если Алине что-то понадобится, я ей помогу, если смогу. Но как раньше уже не будет.
– Из-за одного слова?
– Не из-за одного. Из-за многих. Просто одно оказалось последним.
Она кивнула. Кажется, впервые за всё время не стала спорить.
После свадьбы Алина принесла мне фотографии. Настоящие, напечатанные, как обещала. На одной она стояла у окна, свет падал на кружево, и было видно каждую мелкую складку. На другой мы с ней смеялись: я держала в руках иголку, а она показывала фотографу подол. Ещё был снимок, где Кирилл поправляет ей пуговицу на рукаве, очень осторожно, двумя пальцами.
Я вставила одну фотографию в рамку и поставила на полку рядом с коробкой ниток. Не на самое видное место, но так, чтобы я сама её видела, когда сажусь за машинку.
Лариса после того вечера изменилась не сразу. Такие вещи быстро не меняются. Первое время она здоровалась слишком бодро, будто ничего не случилось. Потом однажды принесла мне пакет с мандаринами.
– Купила лишнего, – сказала.
– Спасибо.
Мы постояли в дверях. Раньше я бы позвала её на чай. Она бы вошла, села, начала рассказывать новости, а я бы слушала, подшивая кому-нибудь брюки. В тот день я не позвала.
Она поняла. Улыбнулась неловко и ушла.
Мне было грустно? Да. Всё-таки двадцать лет рядом – это не нитка, которую выдернул и забыл. Иногда я скучала по нашим прежним разговорам, по тому времени, когда Алина маленькая рисовала у меня за столом, а Лариса забегала с работы и благодарила просто, без оглядки на чужое мнение.
Но я больше не хотела быть человеком, которого достают из шкафа, когда удобно, и прячут, когда стыдно.
Недавно Алина зашла ко мне с тканью. Не свадебной уже, обычной – мягкая зелёная вискоза.
– Тётя Валя, сошьёте мне платье на лето? Только я заплачу нормально. И не спорьте.
Я засмеялась.
– Посмотрим, что за ткань.
Она села на тот самый табурет, где когда-то болтала школьными туфлями, и сказала:
– Мама передавала привет.
– Спасибо.
– Она хотела сама зайти, но не решилась.
Я разгладила ткань ладонью. Цвет был хороший, спокойный.
– Когда решится, пусть зайдёт. Только без просьб и без притворства. Просто чай попить.
Алина улыбнулась.
– Я ей скажу.
Я не знаю, вернётся ли наша с Ларисой дружба. Наверное, нет. Да и не надо возвращать то, что держалось на моей удобности и её страхах. Но злости у меня больше нет. Есть память, есть граница и есть понимание: если человек стыдится твоей помощи, значит, ему нужна не помощь, а красивая вывеска.
А я не вывеска. Я живая.
Как вы думаете, правильно ли я поступила, что всё-таки пришла на свадьбу и поддержала Алину, но больше не стала общаться с Ларисой как прежде?