Я тогда стояла у плиты и мешала в кастрюле рисовую кашу. Почему-то именно кашу запомнила. Она тихо пыхтела, крышка подпрыгивала, а я всё водила ложкой по дну, хотя каша уже давно была готова.
Олеся сидела за моим кухонным столом, поджав под себя одну ногу. Ногти у неё были свежие, молочного цвета, на безымянном пальце тонкое кольцо. Не обручальное ещё, просто красивое. Она крутила его, как будто проверяла, на месте ли.
– Почему? – спросила я.
Не резко. Просто спросила.
Она поморщилась.
– Ну зачем ему это знать? Что я у родственницы в однушке ютилась. Он думает, я снимала квартиру с девочками. Так приличнее звучит.
Я выключила плиту и положила ложку на блюдце. Ложка звякнула слишком громко.
– Значит, у меня ты ютилась?
– Тётя Рая, ну не начинай. Ты же понимаешь, о чём я. Я не в плохом смысле.
Я понимала. В этом и было самое обидное.
Моя однокомнатная квартира на третьем этаже старой пятиэтажки никогда не была дворцом. Обои в коридоре я сама клеила лет десять назад. На кухне у окна стоял стол, который достался мне от мамы. Стулья разные: два деревянных, один с мягкой потрескавшейся сидушкой. В комнате диван, шкаф, швейная машинка у окна и манекен в углу, накрытый старой простынёй, чтобы не пылился.
Но четыре года эта квартира была для Олеси домом.
Она приехала ко мне после техникума, худая, растерянная, с двумя сумками и коробкой из-под утюга, куда напихала свои книги, фен, чашку с лисёнком и фотографию родителей. Моя младшая сестра Нина тогда сказала по телефону:
– Рая, ты уж присмотри за ней. У нас в посёлке ей делать нечего, а в городе и работа, и курсы. Ты одна, тебе не трудно.
Я тогда не стала отвечать, что одной тоже бывает трудно. Сказала только:
– Пусть приезжает.
И Олеся приехала.
Я работала в ателье при доме быта. Шила, подшивала, перешивала, спасала чужие юбки, пальто и брюки. Вечером приносила домой пакеты с тканями, сидела за машинкой, пока в комнате пахло паром от утюга и мелом. Олеся сначала спала на раскладушке у окна. Потом я купила ей диванчик, узкий, зелёный, по объявлению. Продавала женщина с соседней улицы, почти новый.
– Тёть Рая, не надо было, – сказала тогда Олеся.
А сама гладила рукой зелёную обивку и улыбалась так, что я чуть не расплакалась.
Я кормила её, когда она пришла с первой работы в торговом центре, уставшая и голодная. Я шила ей чёрную юбку для собеседования. Я сидела с ней ночью, когда она ревела из-за парня, который обещал жениться, а потом пропал, оставив после себя только кружку с трещиной. Я давала ей деньги на курсы визажистов, хотя потом два месяца экономила на всём и ходила в старых сапогах.
Не потому что я героиня. Просто она была моя. Племянница. Девочка, которая в детстве приезжала ко мне на каникулы и спала, обняв плюшевого зайца.
И вот теперь она сидела на моей кухне и просила не говорить жениху, что когда-то эта кухня была для неё убежищем.
Я налила кашу в тарелку, поставила перед ней.
– Ешь, пока горячая.
– Я не хочу кашу.
– Тогда не ешь.
Она вздохнула.
– Ну ты обиделась.
– Нет, – сказала я. – Просто услышала.
Олеся тогда быстро поцеловала меня в щёку, сказала, что я всё усложняю, и убежала. У неё была встреча с Игорем. Женихом.
Игоря я впервые увидела через неделю. Высокий, аккуратный, в очках, говорил вежливо. Принёс мне коробку конфет.
– Олеся много о вас рассказывала, – сказал он.
Я посмотрела на племянницу. Она улыбалась так широко, что у неё даже глаза стали узкими.
– Надеюсь, только хорошее, – ответила я.
– Конечно, – сказал Игорь. – Она говорила, вы прекрасно шьёте.
Вот и всё. Прекрасно шью.
За столом Олеся рассказывала, как они выбирают ресторан, как его мама советует зал с панорамными окнами, как фотограф просит внести предоплату. Я слушала, кивала, подливала чай. Игорь ел мой пирог с капустой и хвалил.
– Очень вкусно. У нас мама так не печёт.
Олеся тут же сказала:
– Тёть Рая всю жизнь с тестом возится, у неё рука набита.
Я не знала, обидеться мне или рассмеяться. С тестом я не возилась всю жизнь. Я шила. Но для Олеси всё моё было каким-то домашним, простым, не таким, что можно показать.
Когда они ушли, я стала мыть чашки. На блюдце осталась крошка от пирога. Я смахнула её в ладонь и долго стояла у раковины, пока вода текла впустую.
Потом началась подготовка к свадьбе.
Олеся звонила часто, но разговоры стали странными. Раньше она могла болтать обо всём: про работу, про соседку, про скидки в магазине. Теперь только быстро и по делу.
– Тётя Рая, ты не могла бы посмотреть, сколько ткани нужно на накидки для подружек? Просто прикинуть.
– Могла бы. Принеси эскиз.
– Я тебе фото пришлю.
– Лучше принеси, по фото трудно.
– Ой, ну ладно, я сама спрошу у девочек.
Через день:
– Тётя Рая, а ты можешь подшить брюки Игорю? Только срочно, он завтра на встречу.
– Пусть принесёт вечером.
– А можно я курьером передам? Мы заняты.
Я подшила. Бесплатно, конечно. Как брать деньги с племянницы? Брюки забрали через мою соседку Марину Васильевну, потому что меня не было дома. Даже спасибо Игорь потом прислал сообщением через Олесю.
Потом была блузка для Нины, моей сестры. Та приехала в город выбирать наряд на свадьбу дочери и сразу ко мне.
– Рая, ты же у нас мастерица. Посмотри, что с этим воротом. В магазине сидело нормально, а дома будто мешок.
Я распорола, посадила по плечам, сделала вытачки.
Нина крутилась перед зеркалом и говорила:
– Вот что значит руки золотые. Жаль, ты свою жизнь так и просидела за машинкой.
Я тогда уколола палец булавкой.
– Не просидела, Нина. Прожила.
Она не услышала. Или сделала вид.
Сестра всегда считала, что я как-то не так устроила свою жизнь. Замуж вышла рано, развелась тихо, детей не было. Работала руками. Квартира маленькая. Зато, когда кому-то нужно было подшить, посидеть, принять, накормить, все вспоминали именно обо мне.
Марина Васильевна, соседка моя, как-то зашла за солью. На самом деле соль у неё была. Она просто услышала через стенку мой разговор с Ниной и решила проверить, не плачу ли я.
– Опять твои приезжали? – спросила она, садясь на табурет.
– Приезжали.
– С платьями?
– С блузкой.
– Бесплатно?
Я промолчала.
Марина Васильевна покачала головой.
– Раиса, ты добрая. Но доброта без границ быстро превращается в коврик у двери.
– Она же сестра.
– А коврик тоже у всех родственник. Все ноги вытирают, потому что возле дома лежит.
Я рассмеялась, хотя было не смешно.
Марина Васильевна была человеком прямым, но не злым. Сорок лет проработала медсестрой, привыкла говорить без кружев. Она меня иногда раздражала, потому что попадала точно в больное место.
О примерке свадебного платья Олеси я узнала не сразу. Сначала мне рассказала Нина, что платье уже выбрали.
– Красота необыкновенная, – щебетала сестра в трубку. – Такое современное, с рукавами прозрачными, спина открытая, шлейф. Конечно, дорого, но Игоревы родители помогают. Ты бы видела!
– Не видела, – сказала я.
– Ой, ну ты не обижайся. Там просто примерка была в салоне, только мамы.
Только мамы.
Я вроде тоже не мама. Это правда. Но когда Олеся ночами плакала у меня на кухне, почему-то никто не говорил: только мамы. Когда ей нужны были деньги на курсы, тоже не говорили. Когда она заболела перед экзаменом и я носила ей чай с малиной, слово «тётя» никому не мешало.
Через пару дней Олеся сама позвонила.
– Тёть Рая, ты не сердись, ладно? В салон правда мало людей пускают. Там тесно.
– Олеся, я не просилась.
– Просто мама сказала, ты как-то сухо ответила.
– Я нормально ответила.
Пауза.
– Ты придёшь на свадьбу?
– Если пригласишь, приду.
– Конечно приглашу. Ты что.
Приглашение она принесла через неделю. Конверт красивый, плотный, бежевый. Моё имя было написано чужим ровным почерком: «Раисе Павловне». Без «любимой тёте», без «нашей». Просто официально.
Я положила приглашение на комод рядом с вазочкой, где лежали пуговицы. Потом всё-таки открыла. Внутри был адрес ресторана и время.
– У нас будет дресс-код, – сказала Олеся, пока я читала. – Нежные тона. Без ярких цветов.
– У меня есть серое платье.
– Только не то, в котором ты была у мамы на юбилее.
– Почему?
Она замялась.
– Оно старомодное.
– Я могу сшить новое.
– Да, конечно. Только… тёть Рая, не делай ничего такого слишком нарядного. Понимаешь? Там гости будут солидные.
Я медленно подняла на неё глаза.
– А я могу испортить вид?
– Ну зачем ты так? Я просто хочу, чтобы всё было красиво.
Красиво. Это слово стало у неё как крышка. Им накрывали всё неудобное.
Я всё-таки сшила себе платье. Не серое. Цвета пыльной розы, из крепа, который давно лежал у меня в шкафу. Простое, с мягким воротом и рукавом три четверти. Сидело хорошо. Я покрутилась перед зеркалом и впервые за долгое время понравилась себе.
Марина Васильевна зашла, увидела и даже присвистнула.
– Вот это другое дело. Женщина, а не бесплатное приложение к швейной машинке.
– Не начинай.
– А я и не начинаю. Я заканчиваю. Иди так.
Перед свадьбой Олеся устроила ужин для близких. Я сначала не знала, что он будет. Узнала случайно. Нина позвонила и спросила:
– Ты во сколько приедешь в кафе?
– В какое кафе?
На том конце стало тихо.
– Ой. Значит, она тебе не сказала.
Вечером Олеся прислала сообщение: «Тёть Рая, мы просто с родителями собираемся, не обижайся. Там тесный стол».
Я ответила: «Не обижаюсь».
Это была неправда. Я обижалась. Но уже как-то устало, без огня. Как будто внутри не горело, а тлело.
На следующий день я пошла в ателье. Не потому, что работала там постоянно, я уже брала заказы на дому. Просто зашла к Валентине, бывшей нашей закройщице. Она теперь сидела на ремонте одежды. Мы пили чай из пластиковых стаканчиков, ели сухари с маком.
– У Олеси свадьба скоро, – сказала я.
– Знаю, Нина приходила, хвасталась.
– Хвасталась?
– Ещё как. Говорит, дочь в хорошую семью входит.
Я усмехнулась.
– А из какой выходит?
Валя посмотрела на меня поверх очков.
– Раиса, ты только не вздумай на свадьбе быть тенью. Ты ей столько сделала.
– Да кому это надо помнить?
– Тебе. Хотя бы тебе.
Я тогда отмахнулась. А потом шла домой и думала: правда ведь, я сама всё время делала вид, что ничего особенного не происходило. Помогла? Ну помогла. Приютила? Ну куда деваться. Денег дала? Родня же. А потом удивлялась, что это стало невидимым.
За неделю до свадьбы Олеся приехала ко мне без звонка.
Я открыла дверь и сначала увидела огромный белый чехол, а потом её лицо. Бледное, злое, с красными пятнами на щеках.
– Можно? – спросила она.
– Заходи.
Она прошла в комнату, положила чехол на диван и вдруг села рядом, как маленькая. Пальцы у неё дрожали.
– Что случилось?
– Платье испортили.
– Кто?
– В салоне. Они подгоняли по фигуре, а теперь молния волнит, шов на спине тянет, подол с одной стороны короче. Я не знаю, что делать. Они говорят, всё нормально, просто я нервничаю. Мама рыдает. Игорь говорит купить другое, но другое уже не успеют.
Я молча расстегнула чехол.
Платье действительно было красивое. Тонкое кружево, гладкая юбка, длинные рукава, мелкие пуговицы на спине. И действительно было испорчено. Не безнадёжно, но плохо. Кто-то торопился и тянул ткань, где нельзя было тянуть. По линии талии пошла перекосившаяся складка. Подол нужно было выравнивать почти весь.
Я провела пальцами по шву.
– Надо распарывать спинку, отпускать в боках, поднимать линию талии на сантиметр и ровнять низ.
– Ты сможешь?
Я не ответила сразу.
Олеся схватила меня за руку.
– Тёть Рая, пожалуйста. Ты же сможешь. Ты всегда можешь. Я никому больше не доверю.
Вот так. Когда нужно спрятать прошлое, я родственница из тесной однушки. Когда нужно спасти свадебное платье, я единственный человек, которому можно доверить самое важное.
Я убрала руку.
– Срок?
– Свадьба в субботу.
Был вторник вечер.
– Это много работы.
– Я знаю. Я тебе заплачу.
Она сказала это быстро, будто бросила кость собаке и сама испугалась.
– Олеся.
– Что?
– Ты понимаешь, что сейчас просишь не просто подшить брюки?
– Понимаю.
– Мне нужно будет сидеть ночами. Кружево тонкое. Подол широкий. Если ошибусь, исправлять будет некогда.
– Ты не ошибёшься.
Я вдруг устала. Так сильно, что села в кресло.
– А если я скажу нет?
Она моргнула.
– Но почему?
– Просто если скажу.
Лицо у неё изменилось. Сначала испуг, потом обида, потом привычное раздражение.
– Тёть Рая, ты серьёзно? Ты хочешь меня наказать перед свадьбой?
– Я задала вопрос.
– Конечно, это наказание! Ты всё припомнила. И про квартиру, и про ужин, и про платье. Я знала, что ты обиделась.
– Ты знала?
Она прикусила губу.
– Ну… я понимала, что тебе неприятно.
– И всё равно делала.
– Я не хотела тебя задеть!
– Но задевала.
Она встала, прошлась по комнате, задела сумкой мой манекен. Простыня сползла на пол. Она даже не подняла.
– У меня свадьба, понимаешь? Я хочу, чтобы всё было нормально. Чтобы никто не вспоминал старые трудности, коммуналки, экономию, вот это всё.
– У меня не коммуналка.
– Да какая разница! – Олеся махнула рукой. – Ты опять цепляешься к словам.
Я наклонилась, подняла простыню и аккуратно снова накрыла манекен.
– Для тебя это слова. А для меня жизнь.
Она молчала.
Я посмотрела на платье. Белое, дорогое, несчастное. Платье было не виновато. Как и свадьба. Как и Игорь, который, может быть, вообще не знал, что меня прячут по углам.
– Я могу помочь, – сказала я. – Но не так, как раньше.
Олеся насторожилась.
– Как?
– Во-первых, ты скажешь Игорю правду. Что жила у меня. Не потому что обязана отчитываться, а потому что я не хочу участвовать в твоём вранье.
– Это не враньё.
– Называй как хочешь.
– А если он не поймёт?
– Тогда это плохой знак перед свадьбой.
Она скрестила руки.
– Ещё что?
– Во-вторых, на свадьбе я буду сидеть за семейным столом. Не возле кухни и не где-то с дальними знакомыми. Если я тебе близкий человек только на кухне с иголкой, то платье лучше отнести туда, где берут деньги и не задают вопросов.
– Это шантаж.
– Нет. Это граница.
Слово мне самой показалось чужим, но правильным.
Олеся смотрела на меня так, будто впервые увидела. Не тётю Раю, которая всегда откроет дверь, поставит чайник и скажет «ничего страшного». А женщину, которая может сказать: страшного нет, но неприятное есть, и я больше не хочу это глотать.
– Мама говорила, что ты стала обидчивая, – тихо сказала она.
– А я стала честная.
Она усмехнулась, но глаза у неё наполнились слезами.
– Хорошо. Я скажу Игорю.
– Не мне обещай. Себе.
Она ушла вместе с платьем. Сказала, что подумает. Я не стала удерживать.
Вечером позвонила Нина.
– Рая, ты что устроила?
Я даже не удивилась.
– Ничего.
– Олеся в истерике. Ты отказалась помочь с платьем!
– Я не отказалась. Я назвала условия.
– Какие ещё условия между родными людьми?
– Обычные. Уважение.
Нина шумно выдохнула.
– Ну вот началось. Ты всегда любила делать из себя жертву.
Я села на кухне, на тот самый стул с потрескавшейся сидушкой.
– Нина, я четыре года держала твою дочь у себя. Ты тогда ни разу не спросила, удобно ли мне.
– Мы помогали продуктами!
– Два пакета картошки осенью – это не помощь на четыре года.
– Ты считаешь?
– Нет. Я вспоминаю.
В трубке стало тихо. Потом Нина сказала уже мягче:
– Рая, ну у девочки свадьба. Не порти ей праздник.
– Я не порчу. Я хочу, чтобы меня на этом празднике не стыдились.
– Да кто тебя стыдится?
Я закрыла глаза.
– Спроси у Олеси.
После разговора руки у меня тряслись. Я налила себе воды, сделала глоток и расплескала на халат. Потом засмеялась. Стою, взрослая женщина, почти шестьдесят лет, а боюсь, что сестра мной недовольна.
Марина Васильевна постучала через полчаса. Принесла пирожки с картошкой.
– На лице у тебя всё написано, – сказала она. – Ешь.
– Я поставила условия.
– Молодец.
– Может, зря? Платье ведь можно спасти.
– Раиса, платье не утонет. А вот ты всю жизнь держишься за чужие берега. Пусть хоть раз к тебе подплывут сами.
Я тогда не ответила. Только взяла пирожок. Он был тёплый, с тонким тестом. И вдруг мне стало легче.
Олеся пришла на следующий день ближе к вечеру. Без макияжа, в простом свитере, волосы собраны резинкой. В руках тот же белый чехол.
– Можно?
– Заходи.
Она поставила платье на диван и не села.
– Я поговорила с Игорем.
Я ждала.
– Он удивился. Не из-за тебя. Из-за того, что я скрывала. Сказал, что ему всё равно, где я жила, но неприятно, что я придумывала. Потом спросил, почему я стесняюсь человека, который мне помог.
Она говорила ровно, но подбородок дрожал.
– И что ты ответила?
Олеся пожала плечами.
– Сначала сказала, что не стесняюсь. Потом поняла, что вру.
Я смотрела на неё и молчала.
– Тёть Рая, я не знаю, почему так. Наверное, мне хотелось быть другой. Не девочкой из посёлка, не той, которая считала мелочь до зарплаты, не той, у которой сапоги расклеились в ноябре. А ты… ты была рядом с той жизнью. И я как будто хотела отодвинуть тебя вместе с ней.
Это было больно слышать. Но это была правда. А правда, как ни странно, иногда болит меньше, чем вежливое враньё.
– Я назвала твою квартиру стыдным углом, – сказала она совсем тихо. – Игорь спросил, как я после этого к тебе пришла с платьем. Я не знала, что сказать.
Я вспомнила нашу кухню, рисовую кашу, её молочное кольцо, своё звякнувшее блюдце.
– Теперь знаешь?
Она кивнула.
– Потому что привыкла, что ты простишь.
Я отвернулась к окну. На подоконнике стояла герань, которую Олеся когда-то принесла маленьким отростком в пластиковом стаканчике. Теперь это был крепкий куст с красными шапками цветов. Я всё собиралась пересадить его в горшок побольше.
– Я не хочу больше быть человеком, которого можно сначала отодвинуть, а потом позвать, когда что-то загорелось, – сказала я.
– Я понимаю.
– Не уверена.
– Понимаю, – повторила она. – Я сказала Игорю, что ты для меня много сделала. И попросила его маму поменять рассадку. Ты будешь сидеть рядом с мамой. Если хочешь прийти.
– А если не хочу?
Она опустила глаза.
– Тогда я заслужила.
Вот тут у меня защипало в носу. Не от победы. Победы вообще не было. Было две женщины в старой комнате: одна слишком долго молчала, другая слишком долго делала вид, что не замечает.
– Давай платье, – сказала я.
Олеся вскинула голову.
– Ты возьмёшься?
– Возьмусь. Но работать будем вместе.
– Я не умею.
– Научишься отпарывать намётку. Подавать булавки тоже искусство.
Она впервые за вечер улыбнулась. Осторожно, как будто боялась, что улыбка не к месту.
Мы разложили платье на столе. Я включила настольную лампу, достала ножницы, тонкие иглы, нитки в цвет, мелок. Олеся стояла рядом и смотрела, как я распарываю чужие грубые стежки.
– Они же испортили, да? – спросила она.
– Исправимо.
– А я?
Я подняла глаза.
– Люди сложнее платьев.
Она кивнула и больше не спрашивала.
Мы работали до позднего вечера. Я показывала, где ткань тянется, где её нельзя трогать, как кружево нужно держать почти на весу. Олеся сначала путалась, потом втянулась. Подавала булавки, сматывала нитки, гладила через влажную марлю.
– Я в детстве любила, когда ты шила, – вдруг сказала она. – Мне нравился звук машинки. Я под него засыпала.
– Помню. Ты ещё просила сшить зайцу жилетку.
– Синюю.
– Из остатков от моего платья.
Она засмеялась.
– Заяц был наряднее всех.
Мы не говорили о главном весь вечер. Но оно было с нами. Лежало между нами, как белая ткань на столе: мятое, перекошенное, требующее терпения.
На следующий день Олеся пришла снова. Принесла творожные сырки, мой любимый чай с чабрецом и новую коробку булавок.
– Это не взятка, – сказала она с порога. – Просто ты всегда покупала чай мне, а я даже не знала, какой любишь ты.
Я взяла пакет.
– Теперь знаешь.
В четверг платье стало похоже на платье. Спинка легла ровно, талия села, подол я выравнивала почти два часа, ползая вокруг манекена на коленях. Олеся пыталась возражать, мол, давай я, но я только махнула рукой.
– Не мешай мастеру.
– Мастеру, – повторила она.
И в этом слове впервые не было снисхождения.
Нина зашла вечером посмотреть. Крутилась вокруг платья, ахала.
– Рая, ну ты волшебница! Я же говорила, у тебя талант. Вот если бы ты в своё время открыла своё дело…
Я устало посмотрела на неё.
– Нина, не надо.
– Что не надо?
– Обесценивать мою жизнь комплиментами задним числом.
Она замерла.
Олеся стояла у окна и молчала. Я думала, она опять спрячется за маму. Но она вдруг сказала:
– Мам, тётя Рая спасла платье. И не только платье.
Нина вспыхнула.
– Я что-то не так сказала?
– Ты сказала как обычно, – ответила Олеся. – Просто раньше мы не слышали.
Сестра обиделась. Посидела десять минут, попила чай почти молча и ушла. У двери сказала:
– Ну, смотрите сами. Я никому зла не желаю.
После её ухода Олеся виновато посмотрела на меня.
– Она потом отойдёт.
– Знаю. Мы с ней всю жизнь отходим друг от друга.
Свадьба была в субботу. Утро выдалось пасмурное, но без дождя. Я надела своё платье цвета пыльной розы, туфли на невысоком каблуке, серьги с маленькими жемчужинами. Перед зеркалом долго поправляла ворот. Не потому что было плохо. Просто волновалась.
Марина Васильевна зашла перед моим выходом.
– Покажись.
Я вышла в коридор.
– Ну всё, – сказала она. – Теперь пусть сами волнуются, достойны ли они такой гостьи.
– Ой, Марина Васильевна.
– Не ойкай. И спину держи.
В ресторане было красиво. Светлые скатерти, живые цветы, бокалы, за окном деревья с жёлтыми листьями. Я сразу увидела план рассадки у входа. Нашла своё имя. Рядом с Ниной. Через одно место от стула жениха. Не возле кухни.
Олеся увидела меня издалека и подошла. В платье она была прекрасная. Не потому что платье спасла я. Просто она светилась. Но, когда подошла, я заметила у неё под глазами тени. Нервничала.
– Ты пришла, – сказала она.
– Я обещала.
Она взяла меня за руки.
– Спасибо.
– Не за что.
– Есть за что. За всё.
Игорь подошёл следом. Обнял Олесю за плечи и повернулся ко мне.
– Раиса Павловна, я хотел сказать вам отдельно. Спасибо, что были рядом с Олесей. Раньше и сейчас.
Он сказал это спокойно. Без торжественности. И именно поэтому я поверила.
Нина за столом сначала держалась немного холодно. Потом, когда гости стали поздравлять молодых, она наклонилась ко мне:
– Платье всё-таки сидит идеально.
– Да.
– Я утром смотрела на неё и думала… хорошо, что ты есть.
Я не стала отвечать сразу. Потом сказала:
– Мне бы хотелось, чтобы ты думала так не только в трудные дни.
Нина поджала губы, но не спорила.
– Постараюсь.
Это было не извинение из красивых фильмов. Не объятия под музыку. Но от Нины и такое слово значило много.
Праздник прошёл хорошо. Я не сидела в углу. Ко мне подходили, спрашивали, правда ли я сшила себе платье сама. Игорева мама попросила потом дать телефон, потому что ей нужно было переделать пальто. Я улыбнулась и сказала:
– Дам. Только я работаю по записи.
Олеся услышала и засмеялась.
– Правильно, – сказала она. – У мастера должно быть расписание.
После свадьбы отношения у нас не стали прежними. Да и не могли. Прежние были слишком удобными для всех, кроме меня. Олеся звонила реже, но иначе. Спрашивала не только: «Ты можешь?» Иногда просто: «Как ты?» Приезжала на чай и приносила что-нибудь к столу, хотя я ворчала, что не надо.
Платье она после свадьбы привезла мне в чехле.
– Пусть у тебя побудет, – сказала. – Мне кажется, здесь оно больше на месте.
– Это твоё платье.
– Знаю. Но ты его спасла. И меня немножко тоже.
Я не стала оставлять. Сказала, чтобы забирала домой. Чужую память нельзя хранить вместо человека. Но маленький кусочек кружева, который остался после переделки, я положила в коробку с нитками. Не как трофей. Как напоминание.
Иногда человек приходит к тебе не тогда, когда любит, а когда ему срочно нужно. И очень важно в этот момент понять: ты помогаешь от сердца или опять соглашаешься быть удобной.
Я помогла Олесе. Но в тот раз впервые помогла не ценой себя.
А как вы считаете, нужно ли продолжать помогать родным, если они вспоминают о вас только в трудную минуту?