Я говорю о художнике Игоре Орлове. Он на 3 года старше меня. И мы в одно время – сразу после войны – впали в религиозность в общем-то в атеистической стране: из-за, думаю я теперь, атомной бомбардировки Японии. У него, правда, была причина поближе и повесомее. Демобилизованный в 1945-м отец, считал, что вот-вот начнётся 3-я Мировая война, и спешил отгулять свой отпуск, июнь. А на меня – через пацанов – влияли верующие бабушки их со своим Апокалипсисом, как я теперь понимаю.
Город наш был – Ромны.
При этом мистическое настроение наше, пацанов, было подпёрто мнением, бытовавшим среди нас, что напрочь разрушенная в ВОВ церковь Святого Николая Чудотворца (название узнал только что), чьи развалины почти в нашем дворе лежали, была когда-то местом, где Всемирный Огонь остановил Всемирный Потоп.
Было волшебно иногда: жить и чувствовать, что ты лично сопричастен к чему-то сверхъестественному. Апофеозом таких переживаний у меня было видение. Раз, ранним, душным вечером, летом, я смотрел на беззвучные вспышки зарниц на горизонте. И вдруг небеса передо мной открылись. И я над горизонтом увидел Бога на троне и с короной на голове и в окружении свиты архангелов. И всё было золотое.
Очарованный, я никому об этом не рассказал. Считал себя удостоенным чести видеть. И боялся насмешек.
А теперь я понимаю: каким-то образом в меня вошла самая суть православия как религии спасения. Душа ж – бессмертна. И, если покаешься, то будешь прощён и спасёшься, и будет ей, твоей душе, вечная жизнь в Царствии Небесном.
Понятно, почему христиане смерти не очень-то и боятся.
И понятно, что у Игоря Орлова прямо противоположное умонастроение выражено его словами:
«Все главные впечатления, которые сформировали меня и как художника, и как человека, идут из детства, из той жизни в эвакуации, в прикамской деревушке Контузлы, где мы с мамой и братом прожили три года, с 1941 по 1944-й. Это русская деревушка среди татарских деревень. Там я испытал то, что верующие назвали бы, наверное, встречей с Богом, — опыт неземной, совершенной радости. Там же, еще совсем мальчишкой, я прожил предельный ужас, и все последующие страхи моей жизни не превзошли ту пережитую в детстве жуть.
Мы поселились в небольшой избушке в середине деревенского порядка. Избушка была старенькая, с двумя небольшими окнами на улицу и одним — во двор.
Летом с деревенскими ребятами ходили за ягодами. Помню то росистое утро в сосновом лесу, земляничные места начинались недалеко от края леса, возле ручья. Все разбрелись, кружка у меня неполная и я ползаю в траве, собираю ароматные, красные ягоды. И вот устал, останавливаюсь, поднимаю голову и вдруг вижу оранжевые от утреннего солнца высоченные вековые сосны, словно лес сорвался ввысь, и сквозь сосны синее небо и белые облака. Вокруг, в изумрудно-зеленой траве, рассыпаны звездочки цветов и спелая земляника, а на небе даже не свет, а свечение солнца — такая совершенная жизнь, словно я оказался где-то в райском саду. От этого неповторимого великолепия у меня озноб пошел по телу. Это длилось какое-то время, я стоял онемевший, забыв про свою кружку, про все, просто застыл и смотрел. Это состояние запомнилось мне на всю жизнь. Когда пробую поделиться своими впечатлениями с друзьями, с близкими, даже с родными, — то вижу: нет ответной реакции. Они не понимают, что меня так поразило. А для меня тогда, на той лесной опушке, словно свершилось некое таинство: мир открылся мне в своей первозданной, сотворенной Богом, ликующей красоте. Это стало даже не впечатлением, а важнейшим событием моей творческой жизни» (https://foma.ru/gospodi-ne-daj-etomu-miru-pogibnut-hudozhnik-radugi-i-smercha-igor-orlov.html).
Согласитесь ли, что воспета не хвала потусторонней жизни.
А вот – про упомянутую жуть:
«Еще ребенком я знал, что значит умереть. Во всей предельной глубине, когда мне было шесть лет, я пережил ужас смерти как исчезновения.
Мать в эвакуации работала счетоводом в колхозе и часто засиживалась на работе до поздней ночи, приходила уже за полночь. Мы с братом сами готовили ужин. Зимой темнело рано, лампу гасили, керосин приходилось экономить. Деревню засыпало снегом так, что дорога становилась в уровень с крышами. Из окна видны были только людские ноги и копыта лошадей, запряженных в сани. Ночью волки выли, лес рядом совсем, и с наступлением темноты они подходили близко к деревне. И вот в такую зимнюю ночь я лежал в темной избе, брат посапывал рядом, мать на работе, а я не мог уснуть: меня вдруг насквозь пронзила мысль, что я когда-нибудь умру. Исчезну совсем. Пройдут миллионы, миллиарды лет, мир будет существовать дальше, будет всходить и заходить солнце, будут жить какие-то другие люди, у них будут свои горести, они будут смеяться, плакать, праздновать праздники, в речке плавать, а меня никогда, никогда больше не будет. Этот был ужас ужасов! Какой-то невыносимый абсурд! Переживание полного, невозвратимого своего исчезновения.
Никогда ничего страшнее я не испытывал! Этот ужас съедал каждую клеточку моего тела. Это было страшнее темноты, волков, любой долгой, мучительной физической боли, страшнее чудовищ, уродства. От этого навалившегося ужаса было невыносимо, просто разрывалось сердце. Я не мог больше оставаться в доме. Казалось, еще минута — и эта жуть раздавит, пожрет меня окончательно. Я оделся и по безлюдной дороге пошел к матери в контору» (Там же).
Типично ницшеанское неприятие Этого мира, за то хотя бы, что в Нём есть смерть. Во времена всемирно-исторического краха христианства (с конца 19 века начиная) бегство из Этого мира не могло быть на тот свет христианства. Только – в принципиально недостижимое метафизическое иномирие.
Лично мне как-то особенно жутки эти пары звёзд там и сям между тучами. Словно чудовища, беззлобно охотящиеся на меня.
Мне тогда, в 6 лет в 1944 году, долго снился один и тот же кошмар. Я его сейчас вывожу из аналогии с украинским нацизмом теперешним. Похоронив папу, жертву бактериологической войны фашистов против нас (от тифа он, белобилетчик, умер), как только наши Ромны освободили, мама со мной и дедушкой туда из эвакуации вернулась. И раз – я слышал – рассказала дедушке… Она шла по улице, а там стояла пара кумушек. Они маму узнали (мама была безумно красивая), и одна другой говорит: «Дывысь, ще нэ усих жыдив повбывалы!» – Кошмар мой был, как я удираю от немцев. Я знал про маминого двоюродного племянника Сашу. Его отец, женатый на украинке, не стал эвакуировать семью из Ромён, уходя на войну. Добродушные соседи-украинцы Сашу немцам не выдавали так, чтоб специально. Всё же его мать им своя, украинка. Да и повода не было: Саша не выходил из дома, его не видели. Но однажды, зимой, он не выдержал, надел коньки и пошёл на улицу кататься. А по улице шёл немецкий патруль. А на улице стояли и лузгали семечки соседки-украинки. Они возьми и укажи пальцем, что вон-де катается юде. Один из солдат снял с плеча автомат и застелил Сашу. Эту историю другие соседи рассказали маме. Она дедушке. Я подслушал. И – повторяющийся кошмар.
Благо, прошло.
А был бы такой тонкошкурый, как Игорь Орлов, осталось бы актуальным на всю жизнь.
В 2012 он написал свою жуть. Мог он, не живя на Украине, знать, что там Корчинский по ТВ призывал украинцев (я лично слышал) ехать воевать в Чечню: «Надо привыкать украинцам убивать русских». Про снос советских памятников, про переименование улиц, про возвращение нацистов из Канады, про кампанию о голодоморе, про попадание в Раду нацистской партии «Свобода» (Тягнибока) не слышать он не мог.
3 июня 2026 г.