– Мам, ты только не обижайся, но тебе лучше на неделю уехать.
Я стояла у плиты и мешала овсянку. Ложка стукнула о край кастрюли так громко, будто не ложка, а крышка от ведра упала.
– Куда уехать? – спросила я.
Марина сидела за моим кухонным столом, поджав под себя одну ногу. Ей так с детства было удобно. Только раньше она так сидела с косичками и просила добавить сгущёнки в чай, а теперь перед ней лежали телефон, ключи от машины мужа и дорогие очки в светлой оправе.
– На дачу, – сказала она осторожно. – Там же тепло уже. Воздух. Тишина. Ты сама говорила, что тебе надо отдохнуть.
Я выключила плиту.
– Марина, у меня завтра смена в библиотеке. И потом, почему я должна уезжать из своей квартиры?
Она поморщилась, будто я нарочно сказала что-то неудобное.
– Мам, ну не начинай. К нам мама Саши приезжает. С отцом. Они в гостинице жить не хотят. У них спина, давление, всё такое. А у нас места нет.
– У вас места нет, – повторила я. – А у меня, значит, есть.
– Ну у тебя же трёшка.
– У меня трёшка, в которой вы с Сашей уже второй месяц живёте, пока у вас ремонт.
Марина вздохнула. Не тяжело, не виновато, а так, как вздыхают люди, которым приходится объяснять очевидные вещи слишком медленному собеседнику.
– Мам, мы же семья.
Вот это слово в её устах в последнее время стало каким-то скользким. Семья. Когда надо было заехать ко мне с двумя чемоданами, кофемашиной, гладильной доской и Сашиным велосипедом на балкон — семья. Когда я после работы готовила ужин на четверых, потому что «мы задержимся, мам, ну кинь там курицу в духовку», — семья. Когда Саша оставлял грязную кружку на подоконнике в спальне, где я постелила им новое бельё, — тоже семья.
А когда я просила не ставить обувь прямо на коврик в прихожей, потому что от неё текла вода, Марина говорила:
– Мам, не придирайся. Мы же не в музее.
Я налила себе чай. Овсянку есть расхотелось.
– А где будете спать вы? – спросила я.
– Мы с Сашей в маленькой комнате. Его родители в твоей спальне.
Я даже не сразу поняла.
– В моей?
– Ну а куда их? На диван в гостиную? Мам, ну неудобно же. Люди взрослые.
Я посмотрела на свою спальню. Дверь была приоткрыта. На стуле висел мой серый халат, у окна стояла тумбочка с лампой, на подоконнике — фикус, который я выхаживала после того, как он чуть не замёрз зимой. Кровать я выбирала долго, после того как старая окончательно просела. Матрас покупала по частям из премии и отпускных. И вот теперь моя спальня вдруг стала гостиничным номером для людей, которых я видела всего три раза.
– А я где? – спросила я тихо.
Марина отвела взгляд.
– Мам, ну я же сказала. На даче.
У меня почему-то заболели пальцы. Я держала чашку так крепко, что костяшки побелели.
– Марина, дача не отапливается нормально. Там вода через раз. И мне на работу.
– На работу можно на автобусе.
– От дачи до остановки двадцать минут пешком.
– Ну ты же ходишь. Тебе полезно.
Вот тут я впервые за долгое время не нашлась, что ответить. Не потому, что нечего было сказать. Наоборот. Слишком много всего стояло в горле.
Марина, видимо, решила, что я почти согласилась, и заговорила бодрее:
– Мам, это всего на неделю. Ну правда. Ты же у нас добрая. И вообще, Сашина мама очень строгая. Она считает, что если родители приезжают, их надо встречать как положено.
– А моя мама как считала, ты помнишь? – спросила я.
Марина моргнула.
– При чём тут это?
– Просто спрашиваю.
Моя мама считала просто: если пришёл гость, ему накрывают стол, но хозяина из дома не выгоняют. У нас дома, когда приезжала родня, дети спали на раскладушке, взрослые на диване, а бабушка всё равно оставалась в своей кровати, потому что это была её кровать. Никому в голову не приходило сказать: «Бабушка, а вы поживите в сарае, там воздух».
Марина встала.
– Мам, я не хочу ругаться. Ты всё переворачиваешь. Мы тебя не выгоняем.
– А как это называется?
– Мы просим помочь.
Я усмехнулась. Наверное, некрасиво.
– Помощь — это когда я сама что-то отдаю. А когда меня просят уйти из моей комнаты, потому что кому-то неудобно, это уже другое.
Она поджала губы.
– Я думала, ты поймёшь.
Эта фраза у неё была любимая. «Я думала, ты поймёшь». После неё я обычно начинала чувствовать себя виноватой. Не поняла, не вошла в положение, не стала достаточно хорошей матерью. И правда, я всю жизнь старалась понимать.
Когда Марина с Сашей пришли ко мне в первый раз после начала ремонта, я не задавала лишних вопросов. Они купили квартиру в новом доме, радовались, выбирали плитку, спорили про кухню. Потом оказалось, что мастера задерживаются, доставка шкафов переносится, стены сохнут не так, как надо. Марина позвонила вечером:
– Мам, можно мы немного у тебя поживём? Ну дней десять. У нас там пыль, дышать нечем.
Я сказала:
– Конечно, приезжайте.
Конечно. Как иначе? Единственная дочь. Я даже постельное новое достала, то самое, с васильками, которое берегла «для случая». Саша тогда вошёл, поставил сумку прямо посреди коридора и сказал:
– О, у вас тут уютно. Только телевизор маленький.
Я решила, что это шутка. Неудачная, но шутка. Потом он открыл холодильник, заглянул внутрь и спросил:
– А колбаса есть?
Марина засмеялась:
– Саша, ну ты как дома.
А я подумала: пусть как дома. Молодые, устают, ремонт — это нервное. Я помню, как сама когда-то клеила обои ночью, пока Марина спала в коляске, и плакала от усталости над ведром с клеем.
Сначала они и правда старались. Марина мыла за собой чашки, Саша выносил мусор. Потом мусор стал ждать меня у двери. Потом в ванной появились его станки, её банки, маски для волос, какие-то пузырьки с золотыми крышками. Мои полотенца перекочевали на нижнюю полку, а их большие белые заняли всю сушилку.
– Мам, ты не трогай мои средства, ладно? – сказала однажды Марина.
– Я и не трогаю.
– Просто ты переставила.
– Я вытирала полку.
– Ну вот. Лучше не надо.
Я кивнула. Лучше не надо. В своей ванной.
По утрам Саша любил пить кофе. Не просто пить, а шумно варить его в своей машине, которую поставил на мой старый кухонный комод. Комод был ещё от отца, с царапиной на боку. Я берегла его не потому, что он дорогой, а потому, что родной. Саша как-то пролил кофе, тёмное пятно растеклось по дереву.
– Ой, – сказал он. – Ничего, да? Это же старенькое.
Я вытерла. Пятно осталось. Маленькое, почти незаметное. Но я его видела каждый день.
Самое обидное было даже не это. Обидно было, что Марина постепенно стала говорить со мной чужим тоном. Сначала при Саше.
– Мам, не клади столько масла. Саша не ест жирное.
– Мам, зачем ты купила этот хлеб? Сейчас нормальные люди такой не берут.
– Мам, не надевай этот халат при гостях. Он тебя старит.
Какие гости, если в квартире были только мы? Но она говорила так, словно я мешала им создавать правильную картинку жизни. Я, моя библиотечная зарплата, мои кастрюли с эмалевыми цветочками, мои тапочки у двери.
Однажды я пришла с работы раньше. В библиотеке прорвало трубу в подсобке, читателей отпустили, нас тоже. Я открыла дверь тихо, потому что думала: вдруг Марина отдыхает. На кухне сидели она и Саша. Он говорил:
– Твоя мама хорошая, конечно, но ощущение, что мы у бабушки на каникулах. Эти салфетки, банки, вечные супы.
Марина ответила:
– Потерпи. Скоро переедем.
Я стояла в прихожей с сумкой в руке и не дышала. Потом специально громко повернула ключ, будто только вошла. Они замолчали. Саша тут же стал листать телефон, а Марина сказала:
– Мам, ты рано.
– Да, – ответила я. – Рано.
В тот вечер я убрала со стола вязаные салфетки. Сама не знаю зачем. Положила в ящик. Потом достала обратно. Это были мои салфетки, связала их соседка Нина Петровна, пока сидела с больной ногой. Красивые, молочного цвета. Почему я должна прятать свой дом от тех, кто в нём временно живёт?
Нина Петровна как раз и стала первым человеком, которому я рассказала про Маринину просьбу уехать на дачу. Она зашла ко мне за книгой. У нас с ней давний обмен: я ей детективы, она мне яблоки со своего участка.
– Ты чего такая? – спросила она, едва переступив порог. – Лицо как после собрания жильцов.
Я попыталась отшутиться, но не вышло. Слова сами высыпались. Про спальню. Про дачу. Про «ты же добрая».
Нина Петровна слушала, не перебивая. Потом поставила пакет с яблоками на табуретку и сказала:
– Галина, доброта без границ быстро становится бесплатной услугой.
– Это же дочь, Нина.
– Вот именно. Дочь должна знать, где у матери сердце, а где шея. На сердце можно положить голову. На шею садиться нельзя.
Я даже улыбнулась, хотя глаза щипало.
– Ты думаешь, я должна отказать?
– Я думаю, ты должна решить, где ты живёшь. Если в своей квартире, то живи. А если в их удобстве, тогда езжай на дачу.
Слова были простые. Но они будто щёлкнули где-то внутри.
Вечером Марина пришла с работы раздражённая. Саша зашёл следом, разговаривая по телефону. Куртку бросил на спинку стула, хотя вешалка была рядом.
– Мам, ты подумала? – спросила Марина, даже не сняв сапоги.
– Подумала.
Она оживилась:
– Ну вот, видишь. Я знала, что ты у меня нормальная.
Я положила на стол полотенце, которое складывала.
– Я не поеду на дачу.
У Марины лицо стало пустым. Будто она не поняла слов.
– В смысле?
– В прямом. Я не поеду. Это моя квартира и моя спальня. Родители Саши могут приехать, я не против. Я постелю им в гостиной на диване. Могу приготовить ужин. Но из своей комнаты я уходить не буду.
Саша закончил разговор и посмотрел на нас.
– Что случилось?
Марина резко повернулась к нему:
– Мама отказывается помочь.
Я почувствовала, как во мне поднимается прежняя привычная вина. Вот сейчас Саша посмотрит, Марина заплачет, и я начну оправдываться. Но Нинины слова про сердце и шею всплыли так ясно, что я удержалась.
– Я не отказываюсь помочь, – сказала я. – Я отказываюсь уезжать из дома.
Саша хмыкнул.
– Галина Викторовна, ну это же всего неделя.
– Тогда вы с Мариной можете пожить неделю на даче, – предложила я. – Молодые, вам полезно. Воздух.
Он не нашёлся что ответить. Марина побледнела.
– Мам, ты сейчас специально?
– Нет. Я просто повторяю твою мысль. Если дача такая удобная, почему туда должна ехать я?
Тишина была тяжёлая. Где-то на кухне щёлкнул холодильник.
– Понятно, – сказала Марина. – Значит, ты не хочешь, чтобы у меня с родителями мужа были нормальные отношения.
– Я хочу, чтобы у тебя были нормальные отношения со мной.
Она фыркнула.
– Началось.
Родители Саши всё-таки приехали. Не на неделю, а на четыре дня. В гостиной им постелили на диване. Я приготовила курицу, салат, пирог с капустой. Сашина мама, Валентина Сергеевна, женщина в светлом костюме и с аккуратной причёской, сначала держалась так, будто попала в квартиру ниже своего достоинства. Осматривала полки, занавески, мои фиалки.
– У вас много старых вещей, – сказала она.
– Да, – ответила я. – Они ко мне привыкли.
Она не поняла, шутка это или нет, и промолчала.
За столом было неловко. Марина нервничала, Саша старался говорить громко и весело. Его отец оказался спокойным человеком. Он похвалил пирог и спросил, какие книги сейчас чаще берут в библиотеке.
– Разные, – сказала я. – Женщины чаще романы, мужчины историческое. А дети всё больше то, что задали в школе.
– Хорошая работа, – сказал он. – С людьми.
Валентина Сергеевна посмотрела на него так, будто он сказал лишнее.
Позже я услышала, как Марина в коридоре шепчет Саше:
– Я же говорила, надо было снять квартиру на эти дни.
– Дорого, – ответил он. – И нормально всё.
– Нормально? Твоя мама на меня смотрит так, будто я не смогла организовать.
Я закрыла дверь в свою спальню. Не хотела слушать. Но всё равно слышала. В этой квартире стены никогда не умели хранить чужие секреты.
После отъезда гостей Марина со мной почти не разговаривала. На мои вопросы отвечала коротко. Саша тоже стал суше. Мусор он теперь выносил демонстративно, с таким видом, будто совершает подвиг.
Ремонт у них наконец закончился. Вещи начали исчезать из моей квартиры постепенно. Сначала велосипед с балкона. Потом коробки из коридора. Потом кофемашина, оставившая светлый прямоугольник на комоде и тёмное кофейное пятно рядом.
В день переезда Марина ходила по квартире быстро, собирая последние мелочи.
– Эта миска наша? – спросила она.
– Моя.
– А я думала, мы покупали.
– Нет, Марина. Это моя миска. Ты в ней в детстве варенье размешивала.
Она поставила миску на место так резко, что та звякнула.
– Мам, ну не надо этих воспоминаний.
Я промолчала. Уже научилась немного.
Когда они ушли, квартира стала огромной. Слишком тихой. В ванной освободилась полка, на кухне снова появился мой старый чайник, который Марина убирала в шкаф, потому что он «портит вид». Я прошлась по комнатам и вдруг заплакала. Не громко, не навзрыд. Просто села на край кровати, и слёзы сами покатились.
Я ведь ждала, что мне станет легко. А стало пусто. Дочь ушла не только из квартиры. Она словно ушла из того места во мне, где жила маленькой девочкой с ободранными коленками.
Несколько недель мы общались сухо. Она звонила раз в несколько дней.
– Мам, как дела?
– Нормально.
– У нас тоже нормально.
Пауза.
– Ну ладно, я побежала.
Иногда присылала фотографии кухни, шкафа, новых штор. Я писала: «Красиво». Она отвечала значком улыбки. Вот и вся близость.
Потом случилась история с их новым домом. Ничего страшного, но неприятно. У них сверху делали ремонт соседи и залили часть потолка в коридоре и спальне. Марина позвонила мне поздно вечером. Голос был дрожащий.
– Мам, ты не спишь?
– Нет. Что случилось?
– У нас вода с потолка. Саша побежал наверх, я полотенца кидаю. Потолок вздулся. Обои мокрые. Я не знаю, что делать.
Я сразу села.
– Выключите электричество там, где мокро. В управляющую компанию звоните?
– Саша звонит. Мам, у меня руки трясутся.
– Дыши. Ничего, разберётесь. Главное, чтобы все были целы.
– Мам…
Она замолчала.
– Что?
– Можно мы к тебе приедем? Ну на пару дней. Там запах сырости, спальня мокрая. Я не могу там спать.
Я посмотрела на коридор. На чистый коврик. На полку, где снова стояли мои книги, а не Сашины коробки. На комод с пятном, которое так и осталось.
– Приезжайте, – сказала я. – На пару дней.
Они приехали через час. Марина с чемоданом, Саша с двумя пакетами и злым лицом. Он был раздражён не на соседей даже, а на весь мир.
– Вот люди, – сказал он, ставя пакеты у двери. – Только въехали, и пожалуйста.
Марина сняла куртку и вдруг обняла меня. Крепко. Как давно не обнимала.
– Мам, спасибо.
Я погладила её по спине.
– Идите мойте руки. Чай поставлю.
Первые два дня всё было мирно. Марина помогала на кухне, Саша сам убирал за собой кружки. Они ездили домой, решали вопросы с управляющей компанией, сушили стены. Я не лезла. Только спрашивала вечером:
– Как там?
– Сохнет, – отвечала Марина. – Но медленно.
Потом «пара дней» стала неделей. Потом Марина сказала:
– Мам, нам надо дождаться мастеров. Они сказали, что раньше следующей недели не смогут.
Я кивнула.
– Хорошо.
Но внутри уже насторожилась. Не из-за того, что они жили у меня. А из-за того, как быстро всё начало повторяться. Сначала Саша снова поставил кофемашину на комод.
– На кухне места мало, – сказал он.
– На комод не ставь, пожалуйста.
Он удивился:
– Почему?
– Потому что в прошлый раз осталось пятно.
– Да ладно, там ерунда.
– Для тебя ерунда. Для меня нет.
Он пожал плечами, но машину переставил.
Потом Марина заняла мою полку в ванной.
– Мам, я чуть-чуть подвинула твои кремы, ладно?
– Не ладно. Верни, пожалуйста. Я выделила вам нижнюю полку.
Она посмотрела на меня пристально.
– Ты теперь всё будешь считать?
– Нет. Я теперь буду говорить, если мне неудобно.
Ей это не понравилось. Я видела.
Через несколько дней она пришла из своей квартиры усталая и злая. Бросила ключи на стол.
– Там ужас. Саша с мастером спорит, сосед сверху говорит, что он не виноват, управляющая компания прислала какого-то мальчика с бумажкой. Я больше не могу.
– Садись, поешь, – сказала я.
Она села, но есть не стала.
– Мам, а можно мы пока у тебя поживём? Ну нормально. Не бегать туда-сюда. Месяц, может. Пока всё сделают.
Я медленно положила ложку.
– Месяц?
– Ну может меньше. Не знаю. Ты же видишь ситуацию.
Саша, который стоял у окна, тут же добавил:
– Да, Галина Викторовна, нам сейчас не до переездов. И потом, у вас место есть.
Опять это. У вас место есть. Как будто место в квартире — это пустота, которую должен занять тот, кому удобнее.
– Место есть, – сказала я. – Но есть и правила.
Марина насторожилась.
– Какие ещё правила?
– Простые. Вы живёте в маленькой комнате. В мою спальню не заходите без спроса. На кухне после себя убираете сразу. Мусор выносите по очереди. В ванной ваша полка нижняя. Кофемашина на комоде не стоит. И заранее говорим срок. Две недели. Потом решаете иначе.
Саша усмехнулся.
– Прямо договор какой-то.
– Не договор. Уважение.
Марина покраснела.
– Мам, мы что, чужие?
Я посмотрела на неё. Очень хотелось ответить мягко, сгладить. Но я уже знала, чем заканчивается моё вечное сглаживание.
– Нет, Марина. Вы не чужие. Поэтому я и впустила вас. Но родные люди не должны пользоваться тем, что их любят.
Она отвернулась.
– Ясно. Значит, нам тут не рады.
– Вам рады. Беспорядку и хамству — нет.
Слово было не грубое, но тяжёлое. В комнате стало тихо.
Саша взял телефон.
– Марин, поищем квартиру на пару недель.
– Саша, не начинай, – сказала она.
– А что? Я не собираюсь жить по расписанию мусора.
Я вдруг устала. Так устала, что даже спорить не хотелось.
– Саша, – сказала я спокойно. – Вы взрослые люди. Можете снять жильё, можете жить у меня по моим правилам, можете поехать к вашим родителям. Я вас не держу и не выгоняю. Я просто больше не буду исчезать из собственной жизни, чтобы вам было просторнее.
Марина подняла на меня глаза. В них было столько обиды, будто это я залила им потолок, испортила ремонт и заставила её взрослеть.
– Ты изменилась, мам.
– Наверное.
– Раньше ты была добрее.
Я кивнула.
– Раньше я больше молчала. Это не одно и то же.
Они ушли в маленькую комнату. Дверь закрылась. Я осталась на кухне и долго мыла одну и ту же чашку. Руки дрожали. Мне не было радостно от своей твёрдости. Я не чувствовала победы. Только страх: а вдруг дочь теперь совсем отдалится? А вдруг скажет, что я ей больше не мать? Такие мысли у матерей, наверное, не выветриваются никогда, даже если дочери уже за тридцать.
На следующий день Марина почти не разговаривала. Саша уехал рано. Я пошла на работу. В библиотеке у нас было спокойно: пожилая читательница выбирала книги про сад, школьник спрашивал что-нибудь «короткое для дневника», заведующая ругалась на скрипящую дверь. Обычный день помог мне прийти в себя.
После смены я встретила Нину Петровну у подъезда. Она несла пакет с луком.
– Ну что? – спросила она. – Вернулись квартиранты?
– Вернулись.
– С правилами?
– С обидами.
Нина Петровна усмехнулась.
– Правила без обид только в санатории бывают. И то не всегда.
Я рассказала ей коротко. Она слушала, кивая.
– Главное, Галя, не отступай сразу. А то они поймут, что твоё «нет» можно переждать.
– Мне её жалко.
– Жалко — это нормально. Только себя тоже пожалей.
Дома было непривычно чисто. На кухне стояла вымытая сковорода. Мусора у двери не было. В ванной мои кремы стояли на месте. Я даже решила, что Саша уехал к своим родителям. Но он вышел из комнаты и сказал:
– Галина Викторовна, я мусор вынес. И купил хлеб. Нормальный, который вы берёте.
Сказал без улыбки, но без прежней насмешки.
– Спасибо, – ответила я.
Марина появилась позже. Вид у неё был усталый. Она поставила сумку на стул и тихо сказала:
– Мам, я записала мастеров на следующую среду. Саша нашёл квартиру посуточно, но там дорого. Мы решили у тебя до конца недели, а потом вернёмся к себе, даже если не всё доделают. В маленькой комнате можно будет спать.
– Хорошо, – сказала я.
Она стояла у стола, теребя ручку сумки.
– Я вчера наговорила лишнего.
Я молчала. Не потому, что хотела наказать. Просто боялась спугнуть.
– Ты правда стала другой, – продолжила Марина. – Я сначала злилась. А потом ночью думала. Наверное, я привыкла, что ты всегда подвинешься. В детстве, потом в институте, потом, когда мы с Сашей… Всегда.
– Я сама вас к этому приучила, – сказала я.
– Нет, мам. Я тоже взрослая. Должна понимать.
Она села напротив. Лицо у неё было без косметики, и на секунду я увидела ту самую девочку с поджатой губой, которая боялась признаться, что разбила вазу.
– Мне стыдно за ту историю с дачей, – сказала она. – Я тогда думала только о том, как выгляжу перед Валентиной Сергеевной. Мне казалось, если всё будет красиво, она меня примет. А ты… ты вроде как своя, тебя можно попросить.
– Попросить можно, – сказала я. – Нельзя требовать так, будто я мебель.
Марина кивнула.
– Да.
Саша в этот разговор не вмешивался. Но вечером он занялся кофейным пятном на комоде. Не полностью, конечно, но стало светлее. Купил какое-то средство, долго тёр, потом позвал меня.
– Лучше? – спросил он.
– Лучше.
– Простите, что тогда сказал про старенькое. Неприятно вышло.
Я посмотрела на него внимательно. Он смущался. Взрослый мужчина, а смущался как мальчишка.
– Неприятно, – согласилась я. – Но спасибо, что сказали.
Неделя прошла не идеально. Идеально в семьях вообще редко бывает. Марина пару раз забывала убирать волосы из раковины, Саша оставлял телефон заряжаться на кухонном столе рядом с хлебом, я иногда слишком резко напоминала про порядок. Но теперь хотя бы напоминала, а не молча глотала.
Когда они уехали, Марина сама сняла постельное, загрузила машинку и протёрла полку в ванной.
– Мам, мы в воскресенье приедем на чай? – спросила она у двери. – Не жить. Просто на чай.
Я улыбнулась.
– Приезжайте. Только пирог сами купите.
Она рассмеялась.
– Договорились.
После них квартира снова стала тихой. Но на этот раз тишина не была пустой. Я прошла на кухню, поставила чайник, достала из ящика вязаные салфетки и положила их на стол. Потом вернула на место старый чайник. Фикус в спальне выпустил новый лист, светло-зелёный, почти прозрачный.
Я села у окна и подумала, что любовь к детям не должна превращать мать в человека без комнаты, без привычек, без права устать и сказать: «Мне так неудобно». Можно помогать. Нужно помогать, если есть силы и желание. Но помощь не обязана быть самоуничтожением.
Марина с Сашей действительно приехали в воскресенье. С пирогом. Саша снял обувь у порога и поставил её ровно на коврик. Марина зашла на кухню, посмотрела на салфетки и сказала:
– Красиво у тебя, мам.
Я сделала вид, что просто наливаю чай. Но внутри что-то тёплое осторожно расправилось.
Не всё стало как раньше. Да и не надо, наверное, как раньше. Раньше я слишком часто молчала. Теперь мы учились заново: она — видеть во мне не только маму, которая всё поймёт, а живого человека; я — любить дочь, не отдавая ей последние границы.
А как вы считаете, имеет ли мать право отказать взрослым детям, если их просьба начинает превращаться в требование?