«Он так и не вырос выше ста шестидесяти сантиметров», — авторитетно сообщает профессор русской литературы из Калифорнии и тут же возводит на этом фундаменте теорию о гнетущем чувстве неполноценности, которое будто бы и выковало из горца тирана.
Звучит складно. Беда в том, что профессор, похоже, не держал в руках ни единой полицейской бумаги на своего подопечного, а бумаги эти говорят совсем иное.
Профессора зовут Дэниел Ранкур-Лаферьер, из Калифорнийского университета в Дейвисе, а книга его «Психика Сталина» (1988) целиком держалась на одной заманчивой мысли.
Мысль такая: рябой человечек с сухой рукой смотрел на рослый мир снизу вверх, копил обиду и под конец отыгрался на всём человечестве. На мой взгляд, идея эта не так умна, как могло бы показаться, да и не нова.
Ещё австриец Альфред Адлер, тот, что подарил миру «комплекс неполноценности», уверял, будто физический изъян рождал в человеке небывалое честолюбие, и психологи с тех пор клеили «комплекс Наполеона» едва ли не каждому невысокому правителю. (Самому Наполеону, к слову, в этой компании тесновато: ростом он был вполне средний, а в коротыши его записали английские карикатуристы.)
Российские обличители подхватили заокеанскую выдумку с восторгом. Сталин у них выходил «ночной подслушивающей тварью», а заодно низкорослым завистником, которого, по уверению одного публициста, «крупные, высокие и красивые люди раздражали».
И дамам он будто бы был не мил: куда, мол, сухорукому горцу до холёных дворян с манерами. Тут, однако, у теоретиков вышла осечка.
Историк Борис Илизаров, человек к Сталину отнюдь не ласковый, копнул дело поглубже и пришёл к обратному выводу. Оказалось, вождю как раз нравились рослые, дородные соратники с открытыми ясными лицами, а с женщинами, несмотря на все изъяны, у него «никогда не было проблем». Надо думать, особенно сильно «раздражал» низкорослого диктатора рослый и статный маршал Шапошников.
Признаюсь, меня всегда забавляло, с какой лёгкостью теоретики обходятся без архивов. А ведь дело на Джугашвили жандармы вели исправно: будущего вождя арестовывали не раз, и всякий раз обмеряли арестанта, описывали приметы и заносили их в карту. А происходило это самым будничным образом. Человека ставили к стене, надзиратель прикладывал планку, а кто-нибудь считал вершки вслух.
— Два аршина шесть, — бурчал один, щурясь на карандашную отметку.
— Да нет, семь без малого, — поправлял другой и слюнил карандаш.
Свет тусклый, планка кривая, да и сам арестант сутулился — вот вам и весь хвалёный научный метод царской полиции.
Первым взялся за линейку батумский городской врач Элиава, ещё летом 1902 года, под присмотром жандармского подполковника Шабельского. В протоколе он вывел: «Размер роста — 2 аршина 4,5 вершка». По-нашему это около ста шестидесяти двух сантиметров, и эта злосчастная цифра потом и разошлась по всем психоаналитическим трактатам. Дальше пошло веселее. Когда в январе 1904-го Джугашвили сбежал из сибирской ссылки, местный исправник наскоро продиктовал писарю телеграмму для Иркутского охранного отделения.
— Пиши: бежал, приметы — двадцать четыре года, тридцать восемь вершков, рябой, глаза карие… — и, махнув рукой, прибавил: — Да телеграфируй уже, чего ждёшь.
Тридцать восемь вершков складывались в сто шестьдесят девять сантиметров, на семь больше батумской мерки.
Тем же ростом, в два аршина шесть вершков (те же сто шестьдесят девять), пометили арестанта и в учётной карточке Бакинского жандармского управления, которая дошла до нас в РГАСПИ, фонд 558. А вот столичные чины намеряли больше.
— Сколько ставить-то? — переспросил писарь в петербургском отделении.
Старший обмакнул перо и буркнул:
— Пиши кругло, сто семьдесят четыре.
Ровно столько же значилось и в петербургской карте за март 1913 года, а между ними затесался «открытый лист» 1912-го с привычными двумя аршинами шестью вершками. Шесть замеров за одиннадцать лет, и разброс от ста шестидесяти двух до ста семидесяти четырёх. Есть от чего схватиться за голову дотошному биографу.
Откуда же взялся разнобой?
А вот тут психоанализ можно отложить в сторонку, разгадка куда прозаичнее. Дотошный читатель, глянув на петербургские карты, удивится, с чего это рост «политического преступника» записан в сантиметрах, когда вся Россия мерила аршинами да вершками.
Дело в том, что ещё в июне 1899 года Николай II утвердил «Положение о мерах и весах», и одиннадцатая статья его дозволяла применять метрические меры «наравне с основными российскими мерами», в том числе в казённых ведомствах. Столичная охранка, ведомство передовое, цифры в сантиметры уже переводила. А само измерение шло по старинке, в вершках, и лишь потом результат пересчитывали. В пересчёте сто шестьдесят девять давали два аршина шесть вершков, а сто семьдесят четыре, два аршина семь.
Рост Сталина гулял где-то в этих пределах, а жандармы, люди не из педантов, округляли его то вверх, то вниз. Что до самой первой, батумской цифры в сто шестьдесят два, то её, как установил историк Игорь Пыхалов, проще всего считать обыкновенной опиской.
И ведь всё это сошлось с прочими данными о позднем Сталине. Тот же Илизаров приводит цифру конца жизни, сто семьдесят сантиметров, а к старости человек, как водится, чуть оседает.
Прибавьте сюда фотографии вождя рядом с Кировым. Сергей Миронович, если верить медицинскому заключению, которое приводит Алла Кирилина в книге «Неизвестный Киров», был ростом сто шестьдесят восемь и на всех совместных снимках заметно ниже Сталина. Никакого карлика, глядящего снизу вверх, на этих карточках так и не сыскать.
Ну хорошо, скажет читатель, сто семьдесят, а много это или мало для той поры?
Тут-то и выручил скучнейший казённый документ, «Отчёт об общей воинской повинности за первое десятилетие». Из него следовало, что в 1874–1883 годах средний новобранец Российской империи тянул на сто шестьдесят четыре сантиметра. По Европейской России выходило столько же с небольшим, по азиатским окраинам вместе с Кавказом получалось около ста шестидесяти пяти. Самыми рослыми оказывались парни из остзейских губерний, Курляндской да Лифляндской, под сто шестьдесят семь, и кубанские казаки им почти не уступали.
А историк Борис Миронов, перелопативший рекрутские ведомости аж с петровских времён, насчитал, что к 1915 году средний мужчина дорос до ста шестидесяти девяти. Ростовой же ценз для солдата держали и вовсе невысоко — два аршина два с половиной вершка, около ста пятидесяти трёх сантиметров.
Вот и судите сами, читатель. На фоне новобранца, что в среднем не дотягивал и до ста шестидесяти пяти, Иосиф Джугашвили со своими ста шестьюдесятью девятью, а то и ста семьюдесятью четырьмя, был мужчина рослый, выше большинства соотечественников.
Никаким карликом он не был, хоть ты тресни. А весь «комплекс Наполеона», на котором выстроены учёные тома, держался, стало быть, на одной-единственной ошибочной цифре, второпях записанной батумским врачом летом 1902 года.
Забавнее всего, что и сам калифорнийский профессор, копнув поглубже, от роста по сути отступился. Главный корень сталинской подозрительности он под конец выводил уже из детства, из отношений маленького Сосо с матерью и отцом. Стало быть, сказку о карлике-мстителе с особым жаром раздували те, кто и сам в неё не больно-то верил. А шесть жандармских отметок так и пролежали в архивах, и почему-то ни одна из них не подтвердила красивую теорию.