Я в тот момент чистила картошку на кухне и даже нож отложила. Не потому, что удивилась просьбе. В нашей семье в последнее время удивляться стало нечему. Просто голос у Кирилла был такой, будто он не спрашивал, а заранее решил, что я соглашусь.
– Какой Галине Сергеевне? – спросила я, хотя прекрасно поняла.
– Маме Оксаны. У них в доме ремонт затеяли, там пыль, шум, ей давление нельзя. А у тебя квартира пустует.
Я посмотрела в окно. Во дворе женщина в красной куртке вытряхивала коврик, рядом мальчишка катал самокат по лужам. Жизнь шла самая обычная, а у меня внутри что-то неприятно сжалось.
– Кирилл, квартира не пустует. Я там работаю.
Он вздохнул так, будто я сказала большую глупость.
– Мам, ну какая работа? Ты же не на заводе. Посидишь дома, свои шторы подшиваешь.
Вот с этого, наверное, всё и началось. Не с просьбы даже, а с этого «какая работа». Будто моя жизнь после пенсии стала чем-то вроде старого халата: есть, но никому не интересно.
Маленькая квартира у меня была однокомнатная, на третьем этаже старого кирпичного дома. Я купила её ещё до пенсии, когда много лет откладывала с каждой премии. Не для сдачи, не для сына, не «на всякий случай для молодых», как потом все почему-то решили. Для себя.
В большой квартире, где я жила, было шумно: сосед сверху любил сверлить, за стенкой постоянно бегали дети, а мне после школы хотелось тишины. Я сорок лет проработала учителем труда, потом ушла на пенсию, но руки без дела не сидели. Подшивала людям шторы, перешивала пальто, шила фартуки для кафе, чехлы на стулья. Не бог весть какие деньги, но свои. И главное – там, в маленькой квартире, у меня был порядок.
Стол у окна. Машинка старая, но крепкая. Коробки с нитками по цветам. Утюг на подставке. В шкафу ткани. На подоконнике толстянка, которую мне подарила бывшая ученица. Чайник с облупленным носиком. Кружка с ромашками.
Мне там дышалось.
Кирилл это знал. Он сам помогал мне вешать полку над столом. Сам смеялся:
– Мама, у тебя тут почти ателье. Только вывески не хватает.
А теперь оказалось – «какая работа».
– Сынок, – сказала я спокойно, – я не могу отдать ключи. Там мои вещи, заказы. Люди ждут.
– Мама, ну ты можешь хоть раз не упираться? – голос у него стал жестче. – Это всего на два месяца.
Я тогда ещё попыталась не обидеться.
– Пусть Галина Сергеевна поживёт у вас.
– У нас двушка. Мы с Оксаной, Тимоша, его кроватка, игрушки. Куда её?
– А у меня, значит, куда?
– Ты одна.
Вот это «ты одна» ударило сильнее. Наверное, потому что было правдой. Муж ушёл из семьи давно, ещё когда Кирилл учился в институте. Просто устал, как сказал, от быта, от моих тетрадей, от моей вечной усталости. Развелись тихо. Сын остался со мной, я тянула, как могла. Не жаловалась. И квартира, и его учёба, и первая машина в кредит – всё было потом, по кусочкам, по силам.
А теперь я была одна. И это почему-то стало удобным аргументом.
– Кирилл, я понимаю, что Галине Сергеевне трудно. Но ключи я не дам.
Он помолчал. Я слышала, как на той стороне кто-то шуршит пакетом. Наверное, Оксана была рядом.
– Значит, так, – сказал он уже сухо. – Сын попросил отдать ключи от твоей квартиры его тёще, а ты отказала. Хорошо. Я понял.
– Не говори так.
– А как говорить? Ты же всегда про семью красиво говорила. Что помогать надо.
Я сжала пальцами край стола.
– Помогать – не значит отдавать последнее место, где я могу спокойно работать.
– Ладно, мам. Потом поговорим.
Он отключился.
Я долго стояла у раковины с мокрыми руками. Картошка лежала в миске, вода стекала по запястьям, а я всё смотрела на телефон. Хотелось перезвонить и сказать: «Ну хорошо, пусть поживёт». Только бы не было этой ледяной паузы. Только бы Кирилл не обижался.
Но я не перезвонила.
С Оксаной у нас отношения были ровные. Не тёплые, нет. Она вежливая, аккуратная, всегда с маникюром, всегда «Нина Петровна» через губы. Когда они только поженились, я очень старалась. Приходила нечасто, звонила заранее, советов не давала, в шкафы не заглядывала. Тимоша родился – я готовила им супы, гладила пелёнки, гуляла с коляской, пока Оксана спала.
Галина Сергеевна, её мама, появилась в их жизни плотнее после рождения внука. Женщина она была эффектная: высокий начёс, яркие блузки, кольца на каждом пальце. Говорила громко, смеялась так, что в комнате становилось тесно.
Первый раз она меня уколола на крестинах Тимоши. Мы сидели за столом, я принесла пирог с капустой. Галина Сергеевна попробовала кусочек и сказала:
– Ой, у меня бабушка так пекла. По-старинному. Сейчас, конечно, тесто полегче делают, но зато видно – с душой.
Все засмеялись. Я тоже улыбнулась. Ну что такого? Пирог старинный. Душа есть. Потом она стала поправлять меня при Тимоше:
– Нина Петровна, не надо ему эту кофточку. Мы сейчас детей не кутаем.
Или:
– Вы кашу так густо не делайте, он же не солдат.
Я молчала. Мне казалось, если отвечать на каждую мелочь, получится базар. А я базаров не любила.
Когда Тимоше исполнился год, они отмечали дома. Меня попросили прийти пораньше.
– Мам, ты салаты нарежешь? – сказал Кирилл. – Оксана с утра в парикмахерскую, Галина Сергеевна торт заберёт.
Я пришла к десяти. Нарезала оливье, сельдь под шубой, разложила сыр. Тимоша ползал по полу, я между делом ловила его у порога кухни. Галина Сергеевна приехала ближе к двум, вся в духах, с огромным тортом и букетом шаров.
– Ой, Нина Петровна уже здесь? – сказала она. – Какая вы молодец. Прямо наша палочка-выручалочка.
Она произнесла это ласково, но мне почему-то стало неловко. Палочка. Не бабушка. Не мама Кирилла. Палочка.
За столом она села рядом с Оксаной. Меня посадили ближе к кухне, потому что «тебе всё равно вставать удобнее». Я вставала. Подавала горячее, меняла тарелки, искала салфетки. Когда принесли торт, Галина Сергеевна взяла Тимошу на руки, Оксана фотографировала, Кирилл стоял рядом. Меня позвали уже после.
– Мам, подойди тоже, – сказал сын.
Я подошла, но на фотографии потом оказался только мой рукав. Оксана выложила снимки в семейный чат: «Наш первый день рождения». Я листала вечером и видела всех: её родителей, подруг, шарики, торт, Тимошу в голубой рубашке. Меня не было.
Я тогда сказала себе: «Не придумывай. Просто так вышло».
Потом «просто так» стало повторяться.
На утренник в саду Оксана позвала свою маму.
– Нина Петровна, там мест мало, – объяснила она. – Вы же понимаете, сейчас строго.
Я понимала. Правда, потом увидела фотографии: там были и Галина Сергеевна, и её сестра, и какая-то двоюродная племянница. Я промолчала.
На Новый год они приехали ко мне двадцать девятого, не на праздник, а «за холодцом».
– Мам, ты всё равно делаешь много, – сказал Кирилл. – Нам чуть-чуть.
Я отдала две формы холодца, банку грибов, пирог. Они посидели сорок минут. Оксана всё время смотрела в телефон. Тимоша бегал по коридору, дёргал ручки шкафов.
– Не открывай, малыш, – сказала я мягко.
Галина Сергеевна, которая тоже приехала с ними, хмыкнула:
– Ребёнку интересно. У вас же не музей.
Я тогда впервые ответила:
– У меня не музей. Но в шкафу иголки и ножницы.
Она посмотрела на меня так, будто я сделала замечание не ребёнку, а ей лично.
После отказа с ключами тишина длилась почти неделю. Кирилл не звонил. Я сама набрала его в воскресенье.
– Как вы?
– Нормально.
– Тимоша не болеет?
– Нет.
– Я могу во вторник зайти? Купила ему книжку с окошками.
Он помолчал.
– Мам, Оксана пока не хочет гостей.
– Я же не гость.
– Ну не начинай.
И снова это «не начинай». Я положила трубку и села на табурет. Книжка лежала на столе в пакете. Я открыла её, посмотрела на яркие картинки: домик, кошка за занавеской, поезд. Хорошая книжка. Тимоша любил такие.
На следующий день мне позвонила соседка по маленькой квартире, Валентина Андреевна. Мы с ней чай иногда пили, она жила напротив.
– Нина, ты кому квартиру дала?
У меня сердце ухнуло.
– Никому. А что?
– Да вчера вечером у твоей двери женщина стояла. Высокая такая, в меховой жилетке. С мужчиной. Ключом пробовали, потом звонили кому-то. Я вышла мусор вынести, она спросила, не знаю ли я, когда хозяйка будет.
Я сразу поняла.
– Спасибо, Валя. Если ещё придут, скажи, что я сама всё решаю.
– Так я и сказала. Она губы поджала. Говорит: «Мы почти родственники».
Почти.
Я вечером поехала в маленькую квартиру. Не потому, что боялась, что они зайдут. Запасного ключа у Кирилла не было: я когда-то забрала его после того, как он потерял связку в машине. Просто хотелось проверить, всё ли на месте.
В квартире было тихо. Я включила свет, прошлась по комнате. На столе лежали раскроенные шторы для клиентки из соседнего подъезда. На стуле – серое пальто, которому надо было поменять подкладку. На подоконнике толстянка чуть наклонилась к стеклу. Я полила её, потом села у машинки.
И вдруг расплакалась.
Не сильно, без всхлипов. Просто слёзы потекли сами. Я вытерла их рукавом, рассердилась на себя и включила чайник.
Ключи они просили ещё дважды. Сначала Оксана написала: «Нина Петровна, вы правда не можете войти в наше положение? Мама совсем измучилась от ремонта». Я ответила вежливо: «Сочувствую, но квартиру предоставить не могу». Потом позвонила сама Галина Сергеевна.
– Нина Петровна, ну что мы как чужие? – начала она сладким голосом. – Я бы там только ночевала. Днём я у детей. Вы свои тряпочки можете оставить, я аккуратная.
Тряпочки.
– Галина Сергеевна, это не тряпочки, это моя работа.
– Ой, ну работа. Мы все работали. Я вот на почте тридцать лет людей обслуживала, и ничего, не делала из этого храма.
– Я не делаю храм. Я просто не хочу, чтобы в моей квартире кто-то жил.
Она засмеялась коротко.
– Какая вы принципиальная. Ладно. Только потом не обижайтесь, если дети сделают выводы.
Я хотела спросить: «Какие дети?» Кириллу тридцать четыре. Оксане тридцать. Но промолчала.
Выводы они сделали быстро.
Меня перестали звать. Совсем. Я узнавала о Тимоше из фотографий в общем чате, куда Оксана иногда отправляла снимки для всех родственников. Тимоша в саду лепит снеговика. Тимоша у ёлки. Тимоша с Галиной Сергеевной в кафе, перед ним мороженое с зонтиком.
Я писала: «Какой большой стал». Мне ставили в ответ улыбающийся значок. Иногда Кирилл добавлял: «Да, растёт».
Перед Восьмым марта я всё-таки решилась и испекла им пирожки. С капустой и яйцом, как Кирилл любил в детстве. Позвонила.
– Я возле вашего дома буду, занесу.
– Мам, не надо. Мы уезжаем.
– Куда?
– К Галине Сергеевне. У неё ремонт закончился.
Я поставила тарелку с пирожками на стол. Один разрезала, хотя есть не хотела. Тесто получилось мягкое. Капуста – как надо, чуть сладкая. Я сидела и думала: неужели всё из-за ключей? Неужели сын может так легко отвернуться?
Вечером зашла ко мне моя старая подруга Раиса. Мы с ней вместе работали в школе. Она принесла банку варенья и, как всегда, сразу поняла, что у меня что-то не так.
– Опять Кирилл?
Я рассказала. Не всё, только главное. Про квартиру, про Галину Сергеевну, про фотографии без меня.
Раиса слушала молча, только очки на носу поправляла.
– Нина, – сказала она потом, – ты всю жизнь была удобной. Удобная мать, удобная свекровь, удобная бабушка. Позвали – пришла, попросили – сделала, обидели – проглотила. А тут ты впервые сказала «нет». Они не к отказу привыкнуть не могут, а к тому, что ты вдруг отдельный человек.
– Но это же сын.
– Сын. И что? Сыну тоже полезно знать, что у матери есть дверь, которую нельзя открыть без спроса.
Я тогда улыбнулась, но внутри было тяжело. Слова её были правильные, а боль от этого меньше не становилась.
Весной случился новый поворот. Позвонила Оксана. Голос у неё был непривычно мягкий.
– Нина Петровна, здравствуйте. Вы в субботу свободны?
Я насторожилась.
– А что случилось?
– У нас с Кириллом годовщина. Мы хотели в ресторан, стол уже заказали. Мама не может, у неё встреча с подругами. Посидите с Тимошей?
Я так соскучилась по внуку, что согласилась почти сразу. Потом положила трубку и только тогда подумала: меня зовут, когда нужна. Не на праздник, не просто увидеться. Посидеть.
Но я всё равно пошла.
Тимоша бросился ко мне в коридоре:
– Баба Нина! Я динозавра собрал!
У меня внутри всё растаяло. Я обняла его, вдохнула запах детского шампуня и пластилина. Мы весь вечер строили гараж из кубиков, читали книжку с окошками, ту самую, которую я так долго держала дома. Он радовался каждому окошку, будто там настоящее чудо.
Кирилл с Оксаной вернулись ближе к полуночи, довольные, румяные. Оксана сунула мне коробку пирожных.
– Спасибо большое. Вы нас выручили.
– Я не выручала, – сказала я тихо. – Я с внуком была.
Она не ответила. Кирилл проводил меня до лифта.
– Мам, ну вот видишь, всё нормально.
Я посмотрела на него.
– Нормально – это когда мать зовут не только посидеть с ребёнком.
Он нахмурился.
– Ты опять начинаешь?
– Нет, Кирилл. Я заканчиваю. Просто запомни.
Лифт приехал, и я уехала.
После этого они звонили чаще, но только по делу. «Мам, забери Тимошу из сада». «Мам, можешь суп сварить? Оксана приболела». «Мам, у нас доставка задержалась, купи молока». Я помогала, когда могла. Но если у меня были заказы или свои планы, говорила: «Не получится».
Первый раз Кирилл удивился.
– У тебя что, дела?
– Да. У меня дела.
– Какие?
– Мои.
Он помолчал, потом сказал:
– Понятно.
Мне было страшно. Каждый отказ давался трудно. Рука тянулась к телефону: «Ладно, я всё отменю». Но я не отменяла. Раиса хвалила:
– Учишься ходить заново.
Я смеялась:
– В шестьдесят лет.
– А что? В шестьдесят тоже ноги есть.
Настоящая проверка пришла ближе к лету. В маленькой квартире у меня был большой заказ: шторы для актового зала в детской музыкальной школе. Ткань тяжёлая, бордовая, с подкладкой. Я работала почти каждый день, пальцы болели, спина ныла, зато заказ был хороший.
В пятницу вечером я пришла туда после магазина. Едва открыла дверь, почувствовала чужой запах. Не сильный, но явный: духи Галины Сергеевны, сладкие, с ванилью. В прихожей коврик был сдвинут. На кухне стояла чашка, не моя. На столе лежал фантик от конфеты.
Я застыла.
Потом прошла в комнату. Шторы были сдвинуты на край стола. На моём стуле лежала яркая кофта. У окна стояла сумка на колёсиках.
В висках застучало.
Я достала телефон и набрала Кирилла.
– Ты кому дал ключ от моей квартиры?
Он не сразу ответил.
– Мам, только спокойно.
– Кому?
– Галине Сергеевне. Ей на пару дней надо было. У них трубы меняют, воды нет.
– У неё ремонт закончился.
– Теперь трубы. Мам, ну что такого? Она аккуратно.
Я посмотрела на свои шторы. На ткани был светлый след, будто кто-то поставил чашку.
– Кирилл, ты взял ключ без моего разрешения?
– Ты сама оставляла у нас связку, когда с Тимошей сидела. Я снял копию.
Мне стало холодно. Не от окна. От того, как буднично он это сказал.
– Ты понимаешь, что это моя квартира?
– Мама, не говори со мной как с преступником.
– Я говорю с тобой как с сыном, который переступил границу.
Он раздражённо выдохнул.
– Да какие границы между родными? Ты всё усложняешь.
– Где Галина Сергеевна?
– У Оксаны. Вечером вернётся.
– Передай ей, чтобы забрала вещи. Сегодня.
– Мам, не позорь меня.
– Ты сам себя поставил в это положение.
Я отключилась. Руки дрожали так, что телефон чуть не выпал. Я села на диван, потом снова встала. Хотелось кричать, но в квартире было тихо, и крик казался лишним.
Я позвонила Валентине Андреевне.
– Валя, зайди, пожалуйста.
Она пришла в домашнем халате, с полотенцем на плече.
– Что случилось?
Я показала сумку, чашку, кофту. Валентина Андреевна ахнула:
– Ничего себе. Это они без тебя?
– Без меня.
– Нина, меняй замок. Завтра же.
– Сегодня.
У неё племянник занимался дверными замками. Она позвонила ему, и через час приехал молодой мужчина с инструментами. Я показала паспорт и документы на квартиру, которые хранились у меня в отдельной папке. Он кивнул, поменял личинку замка быстро, аккуратно. Старые ключи положил мне на ладонь.
– Теперь только эти подходят.
Я заплатила и впервые за весь вечер глубоко вдохнула.
Галина Сергеевна пришла около девяти. Я сидела на кухне с Валентиной Андреевной. Мы пили чай, хотя у меня кружка в руках была холодная. В дверь сначала попробовали вставить ключ. Потом ещё раз. Потом позвонили.
Я открыла.
Галина Сергеевна стояла в своей меховой жилетке, с пакетом фруктов. Лицо у неё было удивлённое, но быстро стало надменным.
– Нина Петровна, что с замком?
– Я его поменяла.
– Как поменяли? Мои вещи внутри.
– Сейчас соберёте и заберёте.
Она вошла, огляделась, увидела Валентину Андреевну.
– А это ещё кто?
– Моя соседка.
– Свидетеля позвали? – усмехнулась она. – Как интересно.
Я не стала отвечать. Просто прошла в комнату, вынесла её кофту и сумку.
– Проверьте, всё ли ваше на месте.
Она побледнела пятнами.
– Вы понимаете, как это выглядит? Родная мать выгоняет мать невестки на улицу.
– У вас есть дом. Есть дочь. Есть гостиницы. Я никого на улицу не выгоняю. Я возвращаю себе свою квартиру.
– Да что вы заладили: моя, моя! Семья должна делиться.
– Семья должна спрашивать.
Она открыла сумку резким движением, начала бросать туда кофту, тапочки, косметичку. На столе лежали мои бордовые шторы. Она ткнула в них пальцем:
– Вот ради этих тряпок вы испортили отношения с сыном?
Я посмотрела на ткань. На светлое пятно от чашки. На свои нитки, аккуратно разложенные в коробке. На толстянку у окна.
– Нет, – сказала я. – Не ради тряпок. Ради себя.
Валентина Андреевна молчала, но я чувствовала, что она рядом. Иногда достаточно, чтобы рядом просто кто-то стоял.
Галина Сергеевна ушла, хлопнув дверью. Через десять минут позвонил Кирилл.
– Мам, ты что устроила?
Я уже не дрожала.
– Я попросила Галину Сергеевну забрать вещи из моей квартиры.
– Ты понимаешь, что Оксана плачет?
– А я, по-твоему, должна радоваться?
– Она говорит, что ты унизила её мать.
– А вы меня не унизили, когда сделали копию ключа без спроса?
Он замолчал.
– Кирилл, – продолжила я, – я не хочу ссориться. Но если ты считаешь, что можешь распоряжаться моей квартирой, моими вещами и моей жизнью, ты ошибаешься.
– Ты изменилась.
– Наверное.
– Раньше ты была добрее.
Вот тут мне стало больно по-настоящему.
– Раньше я чаще молчала. Ты это с добротой перепутал.
Он ничего не сказал и отключился.
Ночь я почти не спала. То вставала пить воду, то ложилась, то снова вставала. В голове крутились обрывки: «родная мать», «тряпки», «раньше была добрее». Под утро я всё-таки задремала, а проснулась от звонка в дверь.
На пороге стоял Кирилл.
Один. Без Оксаны, без Тимоши. В руках держал пакет.
– Можно?
Я отступила.
Он прошёл на кухню, сел на табурет, как в детстве. Пакет поставил на стол.
– Это тебе. Кофе. Ты такой любишь.
Я не взяла.
– Зачем пришёл?
Он потёр лицо ладонями.
– Поговорить.
Я налила ему чай. Себе тоже. Села напротив. На столе между нами лежал пакет с кофе, как маленький флажок перемирия, только я пока не знала, настоящее оно или нет.
– Мам, я вчера наговорил лишнего.
– Ты не только наговорил, Кирилл. Ты сделал.
Он кивнул.
– Да. Я сделал копию ключа. Понимаю, что нельзя было.
– Почему сделал?
Он долго молчал. Я уже думала, не ответит.
– Потому что мне было проще согласиться с Оксаной и её мамой, чем спорить. Они давили, что ты всё равно не пользуешься квартирой нормально. Что ты одна. Что тебе жалко. Я сначала говорил, что ты против. Потом Оксана сказала: «Значит, твоя мама нас не считает семьёй». И я… не знаю. Сорвался.
– На мне удобно срываться?
Он опустил глаза.
– Получается, да.
Я смотрела на него и вдруг увидела не взрослого уверенного мужчину, а мальчишку, который когда-то разбил вазу и сам пришёл признаваться. Только тогда ваза была дешёвая, а сейчас разбилась не вещь.
– Кирилл, я всю жизнь старалась быть для тебя опорой. Но опора – это не коврик у двери.
Он вздрогнул.
– Я понимаю.
– Не уверена.
– Мам, я правда понимаю. Вчера Оксана ругалась, Галина Сергеевна кричала, что ты показала своё лицо. А я сидел и думал: ведь ключ-то я сделал. Не ты. Я.
Мне стало чуть легче. Не потому, что он оправдался. Потому что впервые сказал «я».
– И что теперь?
Он достал из кармана старую связку.
– Это все ключи, которые у нас были. И от твоего подъезда тоже. Я не буду больше брать без спроса. Если что-то надо – спрошу. Если откажешь – приму.
Я взяла ключи. Пальцы у меня были сухие и холодные.
– А Оксана?
Он криво улыбнулся.
– Оксана считает, что я предал её маму.
– А ты как считаешь?
– Я считаю, что сам виноват. Но дома сейчас тяжело.
Я не стала говорить: «Сам выбирал». Это было бы мелко. Вместо этого спросила:
– Тимоша как?
– Нормально. Спрашивал, почему баба Нина не пришла.
У меня заныло под сердцем.
– Я приду, если меня позовут не как бесплатную няню, а как бабушку.
Кирилл кивнул.
– Я объясню.
Он посмотрел на меня внимательно, будто впервые за долгое время увидел не маму, которая всегда поймёт, а женщину, которую можно потерять.
После того разговора всё не стало чудесно. Оксана мне не позвонила с извинениями. Галина Сергеевна при встрече отворачивалась, если мы случайно пересекались у детского сада. В семейном чате она однажды написала: «Некоторые люди вещи любят больше людей». Я ничего не ответила. Кирилл сам удалил это сообщение и позвонил мне вечером.
– Мам, не обращай внимания.
– Я и не обращаю.
Это было не совсем правда, но уже почти.
Шторы для музыкальной школы я дошила. Пятно от чашки вывести не удалось полностью, пришлось заменить кусок ткани. Я потратила лишний день, но заказ сдала вовремя. Когда повесили их в зале, заведующая позвонила:
– Нина Петровна, красота получилась. Сразу торжественно.
Я стояла с телефоном у окна маленькой квартиры и улыбалась. За окном цвела сирень, во дворе кто-то сушил детское одеяло на верёвке. Толстянка на подоконнике пустила новый лист.
Через пару недель Кирилл привёз Тимошу ко мне сам. Без просьб, без пакетов с продуктами, без списка дел.
– Мам, мы просто в гости. Если можно.
Я открыла дверь шире.
Тимоша влетел в коридор, обнял меня за ноги и закричал:
– Баба Нина, я тебе рисунок!
На рисунке были три человечка: он, я и какая-то большая зелёная машина. Над нами кривое солнце.
– А папа где? – спросила я.
Тимоша задумался.
– Папа за рулём.
Кирилл засмеялся. Я тоже.
Мы пили чай с сырниками. Я специально ничего сложного не готовила, чтобы не превращать встречу в обслуживание. Тимоша рассказывал про сад, про мальчика Артёма, который ест пластилин, про воспитательницу, у которой «голос как колокольчик». Кирилл слушал, иногда поглядывал на меня.
Перед уходом он задержался в прихожей.
– Мам, Оксана пока не готова приезжать.
– Я поняла.
– Но Тимошу я буду привозить. Если ты не против.
– Я не против. Только заранее договаривайся.
– Конечно.
Он уже обулся, потом вдруг сказал:
– И насчёт квартиры… Я больше никому даже не обещаю.
Я кивнула.
– Хорошо.
Когда дверь за ними закрылась, я убрала чашки, вытерла стол и села на кухне. В квартире было тихо, но тишина теперь не давила. Она была моя.
Я достала из шкафа пакет с кофе, который принёс Кирилл. Открыла. Запах был крепкий, горьковатый, как я люблю. Заварила себе чашку и отнесла к окну. Во дворе Тимоша махал мне рукой, Кирилл стоял рядом и тоже поднял ладонь.
Я помахала в ответ.
Не всё вернулось. Наверное, и не должно было. Некоторые отношения после трещины уже не становятся прежними. Но иногда это и хорошо. Через трещину видно, где была слабость. И где теперь нужно поставить границу.
Маленькая квартира осталась моей мастерской. Я иногда прихожу туда просто посидеть. Включаю чайник, перебираю нитки, открываю окно. На двери теперь новый замок, а ключи лежат в моей сумке, в отдельном кармашке. Казалось бы, мелочь. Железки на кольце.
А для меня это напоминание: родных надо любить, помогать им тоже надо. Но любовь не должна начинаться с того, что ты отдаёшь своё право на спокойствие.
Как вы считаете, можно ли отказать близким в такой просьбе, если чувствуешь, что твоими вещами и добротой уже начали распоряжаться без уважения?