– Тамара Петровна, вы только не обижайтесь, но ваши цветочки у подъезда выглядят как у бабушки на даче. Нам бы двор посовременнее, понимаете?
Я стояла с лейкой в руке, в старых синих шлёпанцах, возле клумбы, которую сама же когда-то и выкопала под окнами нашего дома. Лейка была тяжёлая, вода плескалась через край и капала мне на ногу.
Оксана улыбалась. Не зло, нет. Даже ласково. Вот этим и было обиднее всего.
Рядом с ней стояла ещё одна новая соседка, кажется, с седьмого этажа. Она молчала, но смотрела на мои бархатцы так, будто они ей лично испортили жизнь.
– Деревенщиной? – переспросила я.
– Ну не в плохом смысле, – Оксана поправила очки на голове. – Просто сейчас другие решения. Лаванда, декоративная щепа, камни, туи. А у вас тут… астры, петуньи, календула. Всё очень пёстро. Как рынок.
Я посмотрела на клумбу. Петуньи в тот день распустились особенно густо, сиреневые и белые, а по краю сидели маленькие жёлтые ноготки. Их посадила не я. Их весной принесла баба Нина из второго подъезда, сказала:
– Пусть растут, они весёлые.
Весёлые. А теперь, оказывается, рынок.
– Понятно, – сказала я.
Больше ничего не сказала. Поставила лейку возле подъезда, отряхнула руки о фартук и пошла домой.
Уже в лифте заметила, что ладони дрожат. Не сильно, но неприятно. Как будто я не лейку держала, а что-то чужое, тяжёлое и ненужное.
Наш дом был обычный, девятиэтажка в спальном районе. Не новый, не старый. С виду серый, как многие дома, но я всегда считала, что у нас уютно. Во дворе росли три липы, весной пахло так, что окна хотелось держать открытыми и ночью. У первого подъезда была моя клумба, у второго – сирень, у третьего – детская песочница и лавочка, которую местные мужчины лет десять назад сами сколотили и покрасили коричневой краской.
Я сюда переехала после развода. Сын уже учился в институте, квартира досталась маленькая, однокомнатная, зато своя. Первое время я приходила с работы, ела на кухне гречку с котлетой и слушала, как за стеной у соседей играет телевизор. Вроде бы и тишина, а внутри пусто.
Потом однажды увидела под окнами голую землю, утоптанную, с окурками и фантиками. Взяла лопату у дворника Вити, вскопала кусочек. Посадила то, что было: два куста пионов от сестры, семена бархатцев, пару корешков флоксов.
Витя тогда смеялся:
– Тамара Петровна, вы тут совхоз открываете?
– Открываю, – сказала я. – Будешь главным агрономом.
Он потом сам таскал воду из подвала, когда шланг был короткий.
Так всё и началось.
Сначала люди проходили мимо. Потом стали здороваться. Потом кто-то принёс рассаду, кто-то старый эмалированный таз для воды, кто-то пакет земли. Баба Нина всегда в мае выходила с табуреткой и командовала:
– Эти сажай ближе к краю, а то затопчут.
Мальчишки гоняли мяч и пару раз ломали цветы. Я ругалась, они смеялись, потом один из них, Пашка, притащил мне из гаража маленькое ограждение из зелёной проволоки.
– Это чтоб не ломали, – буркнул и убежал.
Так двор стал не просто двором. Он стал местом, где меня знали.
Оксана появилась у нас в доме прошлой осенью. Купили они с мужем квартиру на пятом этаже. Женщина видная, лет сорока, ухоженная, энергичная. У неё всё было быстро: говорит быстро, ходит быстро, решения принимает быстро. Сначала я даже обрадовалась. Молодые, активные, может, двор оживят.
Она действительно взялась за дело. Создала общую группу жильцов в телефоне, повесила объявления на подъездах, стала писать в управляющую компанию по поводу лампочек и сломанной двери в подвал.
– Вот молодец, – говорила баба Нина. – Такая шустрая. Нам бы давно такую.
Я тоже так думала.
Оксана в первые недели часто подходила ко мне. Расспрашивала, кто где живёт, с кем можно договориться, кто не платит за домофон, кто оставляет пакеты у мусоропровода.
– Вы тут всех знаете, – говорила она. – Вы для нас просто клад.
Мне это слово понравилось. Клад. Вроде бы смешно, а всё равно приятно.
Я рассказывала. Где надо, подсказывала. Познакомила её с Верой Степановной из третьего подъезда, которая двадцать лет работала бухгалтером и могла объяснить любую квитанцию. С дворником Витей познакомила. С Сергеем Ивановичем, который умел чинить лавочки, тоже.
Весной Оксана предложила провести субботник.
– Нужно показать, что мы не спим, – сказала она на собрании возле подъезда. – Дом наш, двор наш. Никто за нас красоту не сделает.
Я слушала и кивала. Правильно говорит.
На субботник вышло человек двадцать. Для нашего дома это было много. Я принесла перчатки, старые ножницы, семена. Оксана пришла в белой куртке и с планшетом. Муж её вынес мешки для мусора, поставил у подъезда и ушёл на работу.
– Тамара Петровна, вы с клумбой разберётесь? – спросила Оксана.
– Конечно.
– Только давайте без хаоса. Мы потом придумаем общую концепцию.
Я тогда не обратила внимания. Концепция так концепция. Главное, чтобы не мусор.
После субботника двор и правда стал чище. Оксана выложила фотографии в нашу группу, написала благодарность жильцам. Меня отметила отдельно: «Спасибо Тамаре Петровне за консультации по озеленению».
Консультации. Я посмеялась и показала телефон бабе Нине.
– Смотри, Нина Васильевна, я теперь консультант.
– А я кто?
– Ты главный инспектор по ноготкам.
Мы смеялись, как девчонки.
Но потом что-то стало меняться.
Сначала Оксана попросила не ставить старые пластиковые бутылки с водой возле клумбы.
– Они портят вид.
Я убрала. Хотя вода нужна была постоянно, особенно в жару.
Потом сказала, что табличка «Не рвите цветы», которую нарисовала внучка Веры Степановны, слишком детская.
– У нас двор не детский сад.
Табличку я сняла и поставила дома за холодильником. Она была зелёная, с кривым солнышком. Мне жалко было выбрасывать.
Потом Оксана принесла распечатанные картинки.
– Вот смотрите, как красиво можно сделать. Минимализм. Камушки, хвойные, две лавочки, подсветка.
– Подсветка денег стоит, – сказала я.
– Ну, надо искать возможности. А эти ваши цветы каждый год заново сажать. Непрактично.
– Зато живые.
– Туи тоже живые.
Я не спорила. Я вообще не люблю спорить на лестничной площадке, где кто-то с пакетами проходит, кто-то лифт ждёт, и все вроде слушают, хотя делают вид, что им неинтересно.
Летом она стала собирать подписи за новый проект двора. Говорила, что можно подать заявку на участие в городской программе благоустройства. Я в подробности не лезла. Знала только, что если дом выберут, сделают дорожки, лавочки, урны, может, детскую площадку обновят. Хорошее дело.
Но в проекте моей клумбы уже не было.
Я увидела это случайно. Вечером возвращалась из магазина, у подъезда стояли Оксана, её соседка с седьмого этажа и Сергей Иванович. Они смотрели на лист бумаги.
– Вот здесь убираем, – сказала Оксана, показывая ручкой. – Тут будет ровная зона с щепой и декоративными злаками.
– А пионы? – спросила я.
Они обернулись.
– Какие пионы?
– Вот эти. Им больше десяти лет.
Оксана вздохнула так, будто я опять заговорила о чём-то неудобном.
– Тамара Петровна, пионы красивые неделю. Потом просто кусты. Нам нужно современное решение.
– А людям нравится.
– Не всем.
– Кто жаловался?
Она чуть улыбнулась.
– Не надо всё воспринимать лично.
Вот эта фраза меня почему-то всегда задевала. Как только человеку делают больно, ему сразу говорят: не воспринимай лично. А как не лично, если я эти кусты руками сажала? Если я в жару поливала, если осенью обрезала, если весной радовалась первому красному носику из земли?
Я сказала:
– Хорошо. Делайте как знаете.
И пошла домой.
Сын мой, Игорь, жил в другом городе. Звонил по воскресеньям. Он хороший, заботливый, просто у него своя семья, работа, дети. Я старалась не жаловаться. Но в тот вечер не удержалась.
– Мам, ну это же двор, – сказал он осторожно. – Общая территория. Может, правда надо обновить?
– Ты думаешь, я против обновить?
– Нет. Но, может, тебе обидно, что без тебя решают?
Я замолчала.
Вот ведь дети. Иногда скажут прямо в точку, и даже ответить нечего.
– Обидно, – призналась я. – Не из-за цветов. Из-за того, что я вроде была нужна, пока надо было всех познакомить и всё объяснить. А теперь я мешаю красоте.
– Поговори с ней спокойно.
– Говорила.
– Ещё раз поговори.
Я поговорила.
Подкарауливать не стала, конечно. Просто утром встретила Оксану у почтовых ящиков. Она доставала квитанции, держала в зубах ключи, телефон прижимала плечом.
– Оксана, можно минуту?
– Да, конечно, только быстро, я опаздываю.
– Я про клумбу. Если хотите менять, давайте вместе подумаем. Я не против туй. Но пионы можно пересадить, флоксы тоже. Не надо всё под корень.
Она вынула ключи изо рта.
– Тамара Петровна, вы хорошая женщина, правда. Но вы слишком цепляетесь за прошлое.
– За прошлое?
– Ну да. Эти цветы, эти таблички, эти ваши баночки с водой. Мы же хотим сделать двор, в котором не стыдно жить.
Мне показалось, что в подъезде стало очень тихо. Даже лифт не гудел.
– А сейчас стыдно?
– Я не это имела в виду.
– А что?
Она посмотрела на часы.
– Мне пора. Давайте потом.
Потом не случилось.
Через несколько дней у подъезда появилось объявление о собрании жильцов. Повестка: благоустройство двора, утверждение проекта, выбор ответственных. Я пришла. Не потому, что хотела воевать. Просто хотела понять.
Народу было много. Оксана говорила уверенно, показывала схемы, рассказывала, как всё будет красиво. Дорожки, новые лавочки, велопарковка, кустарники. Люди слушали, кто-то кивал, кто-то спрашивал про парковочные места.
Когда речь дошла до клумбы, я подняла руку.
– Можно я скажу?
– Конечно, – Оксана улыбнулась, но губы у неё стали тонкие.
– Я не против благоустройства. Все это знают. Но прошу оставить часть многолетников. Их можно вписать. Не обязательно всё выкапывать.
Соседка с седьмого этажа фыркнула:
– Опять цветочки.
Я услышала, но сделала вид, что нет.
– Это не просто цветочки, – сказала я. – Это труд людей. Не только мой. Здесь многие сажали.
– Тамара Петровна, – Оксана повернулась к жильцам, – я понимаю вашу привязанность. Но двор должен быть единым. Мы не можем держаться за каждую ромашку только потому, что кто-то привык.
– У меня нет ромашек.
Кто-то тихо засмеялся.
Оксана покраснела.
– Не в этом смысл. Смысл в том, что нам нужен порядок.
– А цветы – это беспорядок?
– В вашем варианте, простите, да.
Вот тогда она и сказала при всех:
– Тамара Петровна, ваши клумбы выглядят деревенщиной. Милой, но деревенщиной. Мы всё-таки городской дом.
У меня будто что-то щёлкнуло внутри. Не громко. Тихо. Но окончательно.
Я не стала отвечать. Просто опустила руку и отошла к бабе Нине.
– Ты чего молчишь? – шепнула она.
– А что говорить?
– Да я бы ей сказала.
– Не надо.
После собрания ко мне подходили люди.
– Вы не расстраивайтесь, Тамара Петровна.
– Она не со зла.
– Молодые сейчас все такие.
– Зато двор сделают.
Я кивала. Всем кивала. Домой поднялась, поставила чайник и только тогда поняла, что весь вечер сжимаю в кармане ключи. На ладони остались красные полоски.
Осенью проект так и не утвердили. Не знаю, чего там не хватило: документов, голосов или просто очередь не дошла. Оксана стала писать реже. Потом наступили холода, клумба ушла под снег, и разговоры затихли.
Я думала, что к весне всё забудется. Не обида, конечно. Обида не забывается по приказу. Но уляжется. Я даже решила: посажу немного, без прежнего размаха. Пусть будет аккуратнее. Не хочу я воевать из-за земли под окнами.
Весной я вышла с секатором. Пионы живы, флоксы тоже. Земля после зимы тяжёлая, мокрая, пахнет прело и свежо одновременно. Я присела, стала убирать сухие стебли.
Оксана прошла мимо с дочкой. Девочке лет семь, волосы в две косички, на куртке блестящий кот.
– Здравствуйте, – сказала девочка.
– Здравствуй, солнышко.
Оксана кивнула, но не остановилась.
И всё бы ничего. Я взрослый человек. Не обязаны все меня любить.
Но в начале мая произошла неприятность. Пришла я утром полить рассаду, а половина клумбы перекопана. Не просто аккуратно пересажена, а перевёрнута комьями. Пионы с одной стороны подрублены, флоксы выворочены. Возле подъезда стояли три мешка с корой и рулон чёрного материала.
Я сразу поняла.
В груди стало горячо, как будто я выпила слишком крепкий чай.
На лавочке сидел Сергей Иванович.
– Это кто? – спросила я.
Он кашлянул.
– Оксана рабочих наняла. Сказала, будет зона у входа. Они утром пришли.
– Без собрания?
– Не знаю, Тамара. Я не вмешивался.
Он виновато посмотрел в сторону.
Я пошла к пятому этажу. Нажала звонок. Один раз. Потом второй.
Оксана открыла не сразу. В домашнем костюме, с чашкой в руке.
– Что случилось?
– Ты выкопала цветы?
Она поморщилась.
– Тамара Петровна, давайте без этого тона. Я ничего не выкапывала. Рабочие подготовили участок.
– Ты их наняла?
– Да. За свои деньги, между прочим.
– А спросить?
– Мы же обсуждали. Большинство за обновление.
– Большинство не голосовало за то, чтобы с утра выворотить мои пионы.
– Они не ваши. Это общая территория.
Слово было правильное. Юридически, может, и верное. Но сказано так, будто она специально заранее его приготовила.
– Общая, – повторила я. – Поэтому ты решила одна.
– Я решила сделать красиво.
– А то, что людям дорого, можно под лопату?
– Тамара Петровна, ну сколько можно? Это всего лишь растения.
Я посмотрела на неё и вдруг устала. Даже злиться устала.
– Понятно.
– Вот опять. Вы обижаетесь, а я потом виновата.
– Не потом. Сейчас.
Я развернулась и пошла вниз. Она что-то сказала мне вслед, но я не разобрала.
В тот день я собрала то, что можно было спасти. Два корня флоксов, кусок пиона, несколько луковиц. Баба Нина стояла рядом и вытирала глаза платком.
– Как же так, Тамара?
– Ничего. Посажу на даче у сестры.
– А у нас?
– У вас теперь будет современно.
Я сказала это спокойно. Даже слишком спокойно.
Потом возле подъезда действительно стало иначе. Чёрный материал, сверху рыжая кора, три маленькие туи и серые камни. На фотографиях, наверное, красиво. В жизни – как у здания банка. Чисто, строго и без запаха.
Люди поначалу хвалили.
– Аккуратно стало.
– Да, не спорю.
– И мусора меньше.
Я не отвечала. Поливать туи Оксана попросила управляющую компанию. Дворник Витя ворчал:
– Деревья в мешке посадили, а воды им надо как детям.
– Поливай, Витя, – говорила я. – Они же не виноваты.
Он смотрел на меня, качал головой.
– Вы добрая, Тамара Петровна. Зря.
Я не знала, зря или нет.
Летом жара ударила рано. Туи сначала держались, потом одна пожелтела. Оксана бегала с ведром, ругалась по телефону с какими-то мастерами. Я видела из окна, как она наклоняется, трогает веточки. Мне было её почти жалко. Почти.
В доме тем временем началась новая суета. Оказалось, что администрация района будет выбирать самый ухоженный двор. Не какой-то большой конкурс с наградами, а так, районный смотр. Но Оксана загорелась.
– Если мы хорошо покажем двор, нас заметят, – говорила она возле подъезда. – Потом проще будет добиться ремонта дорожек.
Люди снова оживились. Ремонт дорожек был нужен всем. После дождя у нас возле третьего подъезда собиралась лужа, которую дети называли морем.
Оксана составила список дел. Покрасить лавочки, убрать мусор за контейнерами, привести в порядок входные группы. В группу жильцов писала каждый день. Кто-то помогал, кто-то молчал.
Меня она не трогала. И я не лезла.
Я выходила утром в магазин, проходила мимо рыжей коры и камней, здоровалась с теми, кто попадался. Жизнь стала как будто ровнее, но холоднее. Раньше у подъезда всегда кто-то останавливался возле цветов: понюхать, спросить, что за сорт, попросить семена. Теперь проходили быстро. Смотреть было особо не на что.
Однажды ко мне зашла Вера Степановна. Принесла пирожки с капустой.
– Тамара, ты ешь, пока тёплые.
– Спасибо. Садись.
Она села на табурет, оглядела мою кухню. У меня на подоконнике стояли спасённые флоксы в большом горшке. Прижились, выпустили зелёные листики.
– Хорошо у тебя.
– Обыкновенно.
– Ты на Оксану сердишься?
– Уже нет.
– А что так?
– Сердиться силы нужны. А я их на рассаду тратила.
Вера Степановна улыбнулась, но потом стала серьёзной.
– Она к тебе ещё придёт.
– Зачем?
– Затем, что без тебя у неё двор не задышит. Порядок она может сделать. А уют – нет.
Я махнула рукой.
– Брось.
Но Вера оказалась права.
Вечером, когда я уже собиралась выключать свет на кухне, в дверь позвонили. Я подумала, что это баба Нина забыла соль или лавровый лист. Открыла.
На пороге стояла Оксана.
Не такая, как обычно. Без уверенной улыбки, без телефона в руке. Волосы собраны кое-как, на щеке след от подушки или от ладони. Усталая.
– Тамара Петровна, можно?
Я отступила.
– Заходи.
Она прошла на кухню, села на край стула. Посмотрела на мои флоксы на подоконнике и быстро отвела глаза.
– Чай будешь?
– Нет. Спасибо.
Я не торопила. Стояла у плиты, поправляла полотенце, хотя оно и так висело ровно.
– Комиссия приезжает в пятницу, – сказала она наконец.
– Знаю. В группе писали.
– У нас всё не готово. Лавочки покрасили, мусор убрали. Но двор… он пустой какой-то. Туи эти несчастные, кора выгорела, у третьего подъезда вообще голо. Я думала, купим кашпо, поставим, но в магазине цены такие, что я… – она запнулась. – В общем, мне сказали, что вы раньше очень красиво делали цветники. Может быть, вы поможете? Не для меня. Для дома.
Я молчала.
Вот она, просьба. Не извинение, нет. Просьба.
Оксана быстро заговорила дальше:
– Я понимаю, у нас были недоразумения. Но сейчас важно общее дело. Если вы подскажете, что купить, как расставить, может, у вас есть рассада лишняя… Я всё оплачу. Или жильцы соберут. Только надо быстро. У вас же глаз есть.
У вас же глаз есть.
Я вдруг вспомнила, как она говорила: «деревенщина». Не зло, даже ласково. Потом – «всего лишь растения». Потом комья земли, вывороченные корни.
– Оксана, – сказала я тихо. – Ты пришла за клумбой?
Она нахмурилась.
– Я пришла за помощью.
– Нет. За клумбой. За тем, что сама уничтожила.
Она опустила глаза.
– Я не думала, что вы так воспринимаете.
– А как я должна была воспринимать?
– Я хотела лучше.
– Для кого?
Она подняла голову.
– Для всех.
– Без всех?
На кухне стало тихо. Из окна доносился шум дороги, где-то во дворе хлопнула дверь машины.
Оксана сжала пальцы.
– Тамара Петровна, я не умею просить прощения красиво. Наверное, я правда перегнула. Мне казалось, если не давить, никто ничего не сделает. Все привыкли сидеть и ждать. А вы… вы как будто тормозили.
– Я предлагала вместе.
– Да. А я не слышала.
Она сказала это не сразу. С трудом, но сказала.
Я села напротив. Чайник тихо щёлкнул, остывая.
– Знаешь, что самое обидное? Не цветы. Цветы вырастут. Обидно, что ты взяла мою работу, мои знакомства, моё доверие, а потом выставила меня старой тёткой, которая мешает современности.
Оксана покраснела.
– Я не хотела вас унизить.
– А получилось.
Она кивнула.
– Получилось.
Я ждала, что внутри поднимется торжество. Вот, мол, признала. Но торжества не было. Была усталость и какая-то печаль. Оксана сидела передо мной не победительницей, а обычной женщиной, которая слишком долго делала вид, что всё знает.
– У меня есть рассада, – сказала я. – Немного. Бархатцы, сальвия, петуния. Могу подсказать, где взять недорого ещё. Но я не буду делать это так, будто ничего не было.
– Что вы хотите?
– Первое. Завтра в группе ты напишешь, что просишь жильцов помочь с цветниками, и отдельно напишешь, что прошлую клумбу убрали поспешно. Без «недоразумений». Честно.
Она вздохнула, но кивнула.
– Второе. Мы не будем выкапывать то, что осталось, без согласования. Даже если это не по твоей концепции.
– Хорошо.
– Третье. Я не буду ответственной за двор. Я помогу один раз. Дальше – только вместе. Не так, что Тамара Петровна всё посадит, а остальные будут оценивать, современно или нет.
Оксана молчала.
– Не подходит?
– Подходит. Просто… я понимаю.
– Что?
– Что вы мне сейчас не мстите. А могли бы.
Я усмехнулась.
– Мстить цветами глупо.
На следующий день в группе появилось сообщение. Я читала его два раза.
«Соседи, нужна помощь в подготовке двора к районному смотру. Отдельно хочу сказать: весной я приняла решение убрать старую клумбу у первого подъезда слишком резко и без нормального обсуждения. Это было неправильно. Тамара Петровна много лет занималась цветами, и её труд заслуживал уважения. Я попросила её помочь нам советом. Кто готов выйти завтра вечером, напишите».
Сообщение было суховатое, но честное. Для Оксаны – почти подвиг.
Первые десять минут никто не отвечал. Потом Вера Степановна поставила значок с ладошками. Баба Нина написала: «Я выйду, но тяжёлое не поднимаю». Сергей Иванович предложил привезти доски для бордюра. Дворник Витя прислал: «Шланг найду».
Я сидела на кухне и почему-то улыбалась.
Вечером мы вышли во двор. Не толпой, конечно, но человек десять набралось. Оксана принесла перчатки, мешки земли и несколько ящиков рассады. Я свои бархатцы вынесла в старом пластиковом тазу.
– Только это не деревенщина, – сказала баба Нина громко, когда увидела их. – Это красота.
Оксана смутилась.
– Я уже поняла, Нина Васильевна.
Мы работали до сумерек. У третьего подъезда посадили неприхотливые цветы вдоль дорожки. У первого сделали не прежнюю клумбу, нет. Прежнюю уже не вернуть. Но я попросила оставить место для спасённого пиона.
– Он приживётся? – спросила Оксана.
– Если не мешать, приживётся.
Она поняла, что я говорю не только про пион.
Работали молча, иногда переговаривались. Сергей Иванович забивал колышки. Витя тянул шланг и ругался на кран, который опять подтекал. Девочка Оксаны бегала с маленькой лейкой и поливала один и тот же бархатец, пока я не сказала:
– Он уже напился, иди вон тот угости.
Она засмеялась.
Когда стемнело, двор выглядел иначе. Не как на картинке из журнала. И не как раньше. Но в нём снова появилось что-то живое. Пятна цвета, запах мокрой земли, люди у подъезда, разговоры.
Оксана подошла ко мне, когда все стали расходиться.
– Спасибо.
– Пожалуйста.
– Я завтра куплю ещё земли. Вы скажете, какую?
– Скажу. Только не одна поедешь. Возьми Сергея Ивановича или Веру Степановну. Учись советоваться.
Она кивнула.
– Буду.
Комиссия приехала в пятницу после обеда. Три женщины и мужчина из управы, все с папками. Оксана их встречала, рассказывала про субботники, про покрашенные лавочки, про жителей, которые сами вышли. Меня она не выводила вперёд, и я была ей за это благодарна. Я стояла у подъезда с бабой Ниной, делала вид, что просто вышла подышать.
Одна из женщин остановилась возле нашей новой клумбы.
– Очень душевно, – сказала она. – Видно, что не подрядчики для отчёта делали, а жильцы.
Оксана повернулась в мою сторону. Ненадолго. Просто посмотрела. Я чуть кивнула.
Наш двор не занял первое место. Да и не мог, честно говоря. У соседнего дома была новая детская площадка и фонари. Нам дали благодарственное письмо за активность жителей и обещали включить дорожки в план рассмотрения на следующий сезон. Как уж там будет, не знаю. Но люди были довольны.
Вечером Оксана принесла мне копию фотографии: жильцы возле клумбы, все уставшие, грязные, но довольные. Я на фото стою сбоку, в старом фартуке, держу в руках совок. Баба Нина рядом показывает кому-то пальцем на цветы. Оксана на другом краю, без своей обычной начальственной улыбки. Просто улыбается.
– Можно я вам оставлю? – спросила она.
– Оставляй.
– И ещё… – она замялась. – Я записала в группе, что по цветникам теперь будет маленькая рабочая группа. Вы, если захотите, будете советником. Не исполнителем.
– Советником?
– Да. Главным инспектором по ноготкам место уже занято, как я поняла.
Я рассмеялась. Впервые при ней – легко.
Отношения у нас не стали дружбой. Не буду придумывать. Я не хожу к Оксане на чай, она не рассказывает мне свои тайны. Но здороваемся мы теперь иначе. Без прежнего холода.
Осенью спасённый пион прижился. Листья у него были небольшие, но крепкие. Я накрывала его на зиму и думала, что некоторые вещи действительно можно восстановить. Не прежними, нет. Прежнее часто уходит вместе с доверием. Но можно сделать новое место, где уже не так больно.
Иногда я прохожу мимо рыжей коры и серых камней. Они всё ещё там. И туи две выжили. Одна, правда, кривовата, но ничего. Растёт. Между ними теперь цветут бархатцы. Те самые, простые, жёлтые, весёлые.
И знаете, двор от этого хуже не стал.
Он стал нашим.
А вы как считаете: нужно ли помогать человеку, который сначала обесценил твой труд, если потом помощь нужна уже не только ему, но и всем вокруг?