Его ввели в кабинет следователя ранним утром. Бывший нарком внутренних дел, человек, перед которым ещё год назад дрожала вся страна, выглядел жалко. Худой, осунувшийся, с потухшим взглядом.
Николай Ежов знал процедуру лучше кого бы то ни было. Сам отправил на допросы тысячи людей. Теперь машина, которую он выстроил, перемалывала его самого.
Но следствие торопилось. Десять месяцев от ареста до расстрела – для человека такого ранга это необычно быстро. Словно кто-то наверху хотел, чтобы Ежов замолчал как можно скорее.
Что же мог знать бывший нарком такого, что делало его опасным даже в камере?
Чтобы понять масштаб угрозы, нужно вернуться на два года назад.
В 1936 году Сталин лично поставил Ежова во главе НКВД. Тот сменил Генриха Ягоду и с первых же дней принялся за дело с рвением, которое впечатлило даже Кремль.
Два года Ежов провёл в самом центре репрессивной машины. Через его руки проходили документы, которые не видел больше никто. Протоколы допросов, где подследственные оговаривали не только себя, но и высших руководителей партии. Списки на расстрел, которые уходили наверх и возвращались с резолюциями.
Ежов видел подписи. Он знал, кто именно санкционировал казни. Не в общих чертах – поимённо, с датами, с пометками на полях.
Но самое опасное Ежов хранил не в сейфе наркомата.
Он хранил это в голове.
Первая версия того, чем именно Ежов мог угрожать Сталину, связана с расстрельными списками.
Историки, работавшие с рассекреченными архивами РГАСПИ, установили: за годы Большого террора Сталин лично подписал сотни так называемых 'расстрельных списков' – перечней лиц, приговорённых к высшей мере. По данным исследований, опубликованных через eLIBRARY, на этих документах стоят подписи не только Сталина, но и Молотова, Кагановича, Ворошилова.
Ежов, как нарком НКВД, готовил эти списки. Он точно знал, какие имена вносились по прямому указанию Сталина, а какие – по инициативе самого аппарата.
Иными словами, Ежов мог документально подтвердить личную ответственность Сталина за массовые расстрелы. В условиях, когда официальная версия возлагала вину за 'перегибы' на исполнителей, это было взрывоопасным знанием.
И это ещё не всё.
Вторая версия куда деликатнее.
Ежов, по долгу службы, имел доступ к личным делам и досье на высшее руководство страны. НКВД собирал компрометирующие материалы на всех – и члены Политбюро не были исключением.
Ряд историков полагает, что Ежов располагал сведениями о личной жизни Сталина, которые тот хотел бы скрыть. Речь могла идти о деталях, связанных с семейной историей, с обстоятельствами гибели жены Надежды Аллилуевой в 1932 году, с подробностями быта вождя, которые не вписывались в создаваемый культ.
Впрочем, здесь важна оговорка. Прямых документальных свидетельств того, что Ежов шантажировал Сталина, не обнаружено. Эта версия строится на логических допущениях: если нарком НКВД имел доступ к досье на всех, значит, имел досье и на Сталина.
Но знать и иметь возможность использовать – вещи разные.
Вы думаете, Ежов пытался торговаться?
Третья версия касается связей Ежова с иностранными разведками.
На допросах Ежов признался в шпионаже в пользу нескольких государств. Однако, как отмечают исследователи из Института российской истории РАН, показания, полученные в ходе сталинских следственных процессов, нельзя считать достоверными: они нередко выбивались под давлением и фабриковались следователями.
Тем не менее сам факт того, что Ежов руководил внешней разведкой и контрразведкой, означал: он знал о реальном состоянии агентурных сетей, о провалах, о двойных агентах. Эта информация могла быть чувствительной не столько лично для Сталина, сколько для всей системы.
Ежов знал, где система уязвима. Знал, какие операции провалились. Знал, кого на самом деле завербовали, а кого просто оговорили.
Для человека, запертого в камере, это было слабым утешением. Но для человека, который ещё надеялся выторговать жизнь, – единственным козырем.
Так какая версия ближе к истине?
Большинство современных историков склоняются к тому, что главную опасность для Сталина представлял не конкретный 'компромат' в виде документа или записи. Опасность заключалась в самом объёме знаний Ежова.
За два года во главе НКВД он стал носителем системной информации о механизме репрессий. Он знал не просто 'кого расстреляли', а 'как принимались решения'. Знал, что значительная часть обвинений была сфальсифицирована – потому что сам руководил фальсификациями по указаниям сверху.
Рассекреченные материалы РГАСПИ показывают: Сталин методично выстраивал версию, при которой виновником террора становился сам Ежов. 'Ежовщина' – термин не случайный. Он снимал ответственность с инициатора и перекладывал её на исполнителя.
Живой Ежов, даже в тюрьме, оставался угрозой этой версии. Он мог заговорить. Мог написать письмо. Мог потребовать очной ставки. Мог обратиться к тем, кто ещё помнил, кто на самом деле спускал директивы.
Именно поэтому, считают исследователи, процесс над Ежовым был закрытым. Ни стенограммы для газет, ни показательных признаний перед камерами. Тишина – и расстрел.
Четвёртого февраля 1940 года Николай Ежов был расстрелян. Ему было сорок четыре года.
По свидетельствам, дошедшим до историков, последние слова он адресовал Сталину. Передают, что перед казнью он попросил передать вождю: он умирает с его именем на устах.
Правда это или нет – установить невозможно. Но сам образ показателен. Человек, который, возможно, располагал знаниями, способными поколебать репутацию Сталина, в последний момент не воспользовался ими. То ли не успел. То ли не захотел. То ли понимал, что это уже бессмысленно.
Архивы Ежова были изъяты. Часть уничтожена. Часть до сих пор засекречена. Полной картины того, чем именно он располагал, у историков нет и, возможно, не будет.