И еще раз воскликнем: каков же рассказчик!
Ему отдал автор лучшие сатирические сцены, из которых более других мне понравилась сцена посещения местного блаженного и пророчествующего Семена Яковлевича группкой либеральной общественности, весьма склонной к бесовщине и задающей в губернии тон светской приятной насмешливости и легкого цинизма, представляющей собой как бы ближайший резерв для формирования кружков и пятерок. Надо ли говорить, что «экскурсия» была затеяна с единственной целью позабавиться, а буде возможность, и поглумиться над паломниками, да и над самим юродивым. В особенности понравилось то, каким незамысловатым, но эффективным способом Семен Яковлевич задал укорот надоедливой бесцеремонной даме из «наших». При сем укороте дамы с визгом бросились вон из кельи блаженного, кавалеры гомерически захохотали и последовали за дамами. Что, собственно, и требовалось достичь блаженному, дабы развлекающиеся «благородные» не вводили в соблазн посетителей, истинно нуждающихся в духовном наставлении.
Или вот это: «Русский народ искони любил разговор с «самим генералом», собственно из одного уж удовольствия и даже чем бы сей разговор ни оканчивался». Кажется, эта добрая традиция жива и по сие время. К особенному удовольствию «генералов»: поговорил с народом и вроде как «о проделанной работе отчитался» и меры принял. Народу приятно, «генералу» покойно. Хорошо-с!
Так же и многие вовсе не сатирические сцены. Например, вся целиком глава пятая из первой части под названием «Премудрый змий», где в гостиной Варвары Петровны впервые сходятся лицом к лицу почти все действующие лица романа; динамика повествования и диалогов такова, захватывает читателя так, что невозможно оторваться на протяжении всех сорока с лишком страниц. Эта глава как бы исходная узловая точка для всего дальнейшего повествования; из этого узелка тянутся его (повествования) извилистые пересекающиеся нити.
Еще одно удивительное прозрение автора, я даже сказал бы, детальное. На «литературном утре» в доме предводительши, с подпиской в пользу «бедных гувернанток нашей губернии», затеянном Юлией Михайловной, супругой губернатора, выступили с программными речами заслуженные люди: великий писатель земли русской Кармазинов, наш Степан Трофимович и какой-то проезжий ученый из Петербурга, отставленный недавно из университета за участие в студенческих беспорядках.
Вот портрет ученого: «Ростом он был мал, лет сорока на вид, лысый и плешивый, с седоватою бородкой, одет прилично. Но всего интереснее было, что он с каждым поворотом подымал вверх свой правый кулак, мотал им в воздухе над головою и вдруг опускал его вниз, как будто разбивая в прах какого-то сопротивника».
Если вы подумали о том же, что и я, то напоминаю: Володенька Ульянов был на момент написания романа (1871 год) невиннейшим и никому неизвестным младенцем. Более того, автор почил в 1881 году, когда отроку Ульянову стукнуло приблизительно 11 лет. То есть никак не мог он знать, какой облик приобретет младенец к сорока (или немного более) годам. Тем удивительней сходство. О чем именно трактовал ученый, конечно, тоже интересно, но не так. Заинтересовавшимся содержанием речи сообщаю: смотрите самый конец главы первой «Праздник. Отдел первый», часть третья.
Да, а Симбирск, пожалуй, мог бы послужить оригиналом автору для создания своей, «бесовской» копии губернского города. Не знаю, как он выглядит сейчас, возможно, и похорошел, но еще на закате советской власти вполне соответствовал.
За «литературным» утром последовал завтрак с буфетом, плавно перетекший прямо в ужин. Передаю слово автору: «Несколько десятков гуляк, а с ними даже несколько дам осталось в залах. Полиции никакой. Музыку не отпустили и уходивших музыкантов избили. К утору всю «палатку Прохорыча» (то есть буфет) снесли, пили без памяти, плясали комаринского без цензуры, комнаты изгадили, и только на рассвете часть этой ватаги, совсем пьяная, подоспела на догоравшее пожарище на новые беспорядки… Другая же половина так и заночевала в залах, в мертвопьяном состоянии, со всеми последствиями, на бархатных диванах и на полу. Поутру, при первой возможности, их вытащили за ноги на улицу. Тем и закончилось празднество в пользу бедных гувернанток нашей губернии».
Какая прелесть! Как нам, русским людям, это знакомо! Корпоративы-то наши нонешние не на пустом месте взросли!
Между строк. Запомнилась мне одна повторяющаяся деталь: всё у автора лепечут действующие лица, Степан Трофимович постоянно (ну, этому уж сам Бог велел лепетать), и Лиза, и главный бес, и капитан Лебядкин, и даже Шатов. Нехорошо-с.
И, конечно, Достоевский не был бы Достоевским, если бы ограничился подобными, порой забавными, порой скандальными, порой, что называется, бытовыми сценами. Фирменные метания и надрывы, преступления и наказания, и прочие трагедии представлены в полном объеме, порой даже сверх пропорции.
Одних только самоубийств я насчитал три: Матреша, Ставрогин, Кириллов расстались с жизнью добровольно.
К самоубийствам Федор Михайлович подводит своих героев основательно, постепенно, последовательно, все глубже и глубже погружаясь в мрак, царящий в их измученных душах (касательно Ставрогина можно говорить даже и об изуродованной и развращенной душе, изуродованной дьявольской гордыней и развращенной недоступным обычным людям наслаждением, природу коего я, признаться, так и не понял; что-то вроде искусственного оргазма что ли, достигаемого не привычным, так сказать, традиционным способом, а посредством совершения публично некоего, далеко выходящего за пределы общественной нормы и морали, потрясающего поступка), давая нам понять, что иного исхода для них не предусмотрено. Даже кроткому, смиренному, незлобивому, мудрому отцу Тихону не удалось наставить Николая Ставрогина на путь покаяния и таким образом зародить в нем надежду на прощение. Простить самого себя по своей гордыне Ставрогин был не в силах, потому и на прощение свыше не надеялся.
Матреша после своего падения потеряла в себе Бога, а без Бога она жизни не представляла; настолько незавидна была ее жизнь, что вера была ее единственной крепостью, силой и надеждой. Исчезла вера из Матрешиной жизни, потому что стала невозможной теперь, по греху Матрешиному. А после погасла и жизнь.
Кириллов уничтожил в себе жизнь сугубо по «теоретическим» соображениям. Если коротко: «Кто победит боль и страх, кто смеет убить себя, тот сам Бог будет». Кажется ничего глупее и несообразнее подобной «идеи» придумать невозможно, но у Достоевского получается так, что читаешь – и не кажется этот несчастный теоретик, замучивший самого себя думами «о высоком», ни глупым, ни несообразным. Скорее даже он вызывает симпатию у читателей в силу своих человеческих качеств, в силу своей глубинной природной порядочности. В отличие, скажем, от другого самоубийцы, Ставрогина, который при всех своих превосходных качествах (молод, физически здоров, силен как бык, красив, умен, уравновешен, независим, самостоятелен, не трус, не склонен идти на поводу у «общественного мнения», пользуется успехом у дам и барышень, что казалось бы должно располагать хотя бы мужской пол в его пользу) никакой симпатии у читателей не вызывает. Не лиши он себя жизни по известной причине и не заслужи таким образом известного уважения, он не мог бы называться иначе как мерзавец и бесчестный человек. Или, выражаясь корректно, «объективный» исследователь жизни во всех ее проявлениях. Главным образом, гадких. Прямо Дориан Грей какой-то.
Продолжение следует.