Свадьба катилась к тому месту, когда даже самые стойкие гости начинают поглядывать на часы, а свидетельница нервно перебирать в сумочке ключи от дома.
Кафе называлось «Уют», но уютом там и не пахло: дешевые бордовые шторы, припорошенные пылью, лампы дневного света, от которых у всех лица казались зеленоватыми, и запах капусты из кухни, который перебивал даже густой аромат лилий, притащенных матерью невесты в трех пластиковых ведрах.
Лиза сидела во главе стола в коротком белом платье, которое купила не в салоне, а в обычном магазине за две недели до росписи, и натужно улыбалась, чувствуя, как в туфлях на непривычно высоком каблуке ноют пальцы, а висок начинает дергать от громкой музыки, которую Артур заказывал сам, отвергая все попытки тамады вставить что-то танцевальное и легкое.
Артур, её уже-муж, сидел справа и опрокидывал в себя одну за другой рюмки с коньяком, который ему то и дело подливал свидетель — его двоюродный брат Паша, здоровенный детина с красной шеей и гоготом, напоминающим лошадиное ржание. Артур пил не так, как пьют от радости — смакуя, растягивая удовольствие, — он заглатывал коньяк, как воду после долгого бега, резко запрокидывая голову и даже не морщась.
Лиза видела, как после каждой рюмки взгляд у него менялся: из веселого и чуть застенчивого, каким он был в Загсе, когда неуклюже натягивал ей кольцо на палец, он становился мутным, с поволокой злого веселья, от которого Лизе хотелось отодвинуться подальше. Но она только поправляла фату и делала вид, что увлечена беседой с тетей Раей — единственной родственницей со стороны Артура, потому что мать его жила далеко, а отец неизвестно где обретался уже лет десять.
— Лизок, ты чего как неродная сидишь? — гаркнул Артур ей прямо в ухо, обдав горячим дыханием, в котором смешался коньяк и чеснок из салата. — Свадьба у нас или похороны? Веселись, любимая, такое раз в жизни бывает, а ты физиономию натянула, будто тебя тут насильно держат!
Он расхохотался, а Лиза вздрогнула и попыталась улыбнуться еще шире, чувствуя, как начинают деревенеть щеки. Она хотела ответить что-то легкое, мол, всё в порядке, просто устала, но Артур уже отвернулся к Паше и заорал через весь стол:
— Пашуня, ты чего там замер? Наливай, не жмоться, у меня сегодня свадьба, я теперь мужик женатый, имею право расслабиться!
— Вот это по-нашему! — заржал Паша и потянулся через стол с бутылкой, чуть не смахнув локтем тарелку с остатками салата. — Лиз, ты смотри за ним теперь в оба, он у нас горячий парень!
Лиза кивнула и сжала в пальцах край скатерти. Ей хотелось, чтобы всё это поскорее закончилось, чтобы они ушли домой, в его студию, куда она перевезла два чемодана своих вещей. И там, без свидетелей, без этого коньячного перегара, началась их настоящая семейная жизнь, которую она представляла себе тихими вечерами у телевизора, с чаем и разговорами о том, как они поедут летом к морю, как накопят на машину, как родят ребенка. Лиза уже была беременна, но Артуру пока не говорила, берегла новость до первой брачной ночи, думая, что это будет самый лучший подарок.
Но Артур продолжал пить. После десятой или двадцатой рюмки, она давно сбилась со счета, потому что Паша подливал ему почти непрерывно, он вдруг поднялся, качнулся, ухватился за спинку Лизиного стула, едва не своротив его вместе с ней, и заорал на всё кафе:
— Слышь, тамада, вырубай свою попсу! Давай нормальную музыку, я сказал! Ты чего, глухая? Я за тебя деньги платил, поняла? Давай «Владимирский централ», и чтоб от души, а не вот эти прыгалки под фанеру!
Тамада — полная женщина лет пятидесяти в блестящем синем платье — попыталась улыбнуться, но улыбка вышла кривая. Она, явно имея дело с пьяными женихами не впервые, мягко заговорила в микрофон, пытаясь обратить всё в шутку и предложить конкурс с переодеваниями, но Артур перебил её на полуслове:
— Какой, нахрен, конкурс? Ты меня не поняла? Я сказал — «Централ» ставь, и чтоб громко. Я тебе по-русски говорю или как?
Он захохотал, и Паша поддержал его гоготом, а Лиза почувствовала, как горят щеки, и потянула Артура за рукав пиджака:
— Артур, ну хватит, ну пожалуйста, люди же смотрят. Давай тихо посидим, ты перебрал уже, давай минералки попьешь...
— А ты меня не трожь! — он выдернул руку и зыркнул на неё сверху вниз, и в глазах у него промелькнуло что-то такое, от чего Лиза отшатнулась. — Ты мне кто? Жена? Ну так сиди и помалкивай, пока тебя не спросили, поняла? Я тут главный, я мужик. А ты мне не мамка, чтобы указывать, когда пить, а когда не пить. Ты у меня теперь за мужем, вот и слушайся, когда я говорю!
Он отвернулся и пошел, пошатываясь, к столику диджея, чтобы самому включить нужную песню. Лиза осталась сидеть с улыбкой, которая превратилась в оскал, чувствуя на себе насмешливые взгляды.
Мама невесты, Варвара, сидела на другом конце стола и делала вид, что ничего особенного не происходит, что всё это нормально, всё это по-русски, по-простому. А на самом деле боялась встретиться с дочерью глазами, потому что тогда пришлось бы признать то, что признавать не хотелось: что-то с самого начала пошло не так, еще когда Артур на росписи нервно шутил про «брак — дело добровольное, но принудительное», и все смеялись, а у Варвары уже тогда екнуло сердце.
Когда наконец всё кончилось — тамада скомкала программу, гости начали расходиться, тетя Рая заснула прямо за столом, и Паша утащил её вызывать такси, а мать на прощание обняла Лизу, шепнув: «Ну, с Богом, доча, теперь сама. Теперь вы семья», — когда всё это схлынуло, они с Артуром оказались в его студии, на двенадцатом этаже панельной высотки, где пахло свежим ремонтом и еще не выветрившимся клеем для обоев.
Лиза стащила туфли и, морщась, растирала затекшие ступни, а Артур, не раздеваясь, рухнул на кровать, раскинул руки и пробормотал что-то неразборчивое. После его начало тошнить, и Лиза полночи таскала его в ванную, держала за плечи, пока его выворачивало над унитазом, оттирала пол от брызг и поила водой.
Утром он проснулся поздно, с серым лицом и запахом перегара, который, казалось, пропитал не только его одежду, но и подушку, и даже воздух в комнате. Лиза к тому времени уже успела сгонять в магазин за молоком и хлебом, сварила кофе и сидела на крошечной кухоньке, отделенной от комнаты барной стойкой.
Артур встал, щурясь от света, в мятых брюках и с расстегнутой рубашкой, и, не глядя на Лизу, прошел к раковине, долго пил воду прямо из-под крана, а потом буркнул:
— Голова трещит. Ты чего меня вчера не остановила? Я же тебя просил, чтобы ты следила за мной на банкете. А ты сидела, как статуя, и хлопала глазами, пока я позорился.
Лиза опешила и даже привстала с табуретки, не зная, как реагировать. То ли возмутиться, то ли промолчать, потому что ссориться наутро после свадьбы казалось ей дикостью, которую не объяснишь ни матери, ни подругам.
— Артур, я тебя просила не пить, я тебя за рукав дергала, ты разве не помнишь? Ты меня оттолкнул и сказал, чтобы я не лезла. Ты вообще кричал на тамаду и на меня, и мне было очень стыдно, я думала, ты утром извинишься...
— Извинишься? — он резко развернулся от раковины, и вода капала с его подбородка на голую грудь. — Ты за кого меня держишь? Я мужик или кто? Я на своей собственной свадьбе могу расслабиться, имею право. А ты мне тут будешь лекции читать, как моя классная руководительница? Тоже мне, училка нашлась!
Он говорил громко, почти кричал, и в маленькой студии звук бился о голые стены, о коробки, еще не разобранные, о незанавешенное окно, за которым серое небо висело, как грязная тряпка. Лиза стояла, прижав руки к груди.
— Артур, ты меня пугаешь, — прошептала она. — Ты обещал, помнишь, когда расписывались, ты говорил, что будешь носить меня на руках, а теперь ты кричишь. Ты вчера напился до безобразия, ты испортил наш первый день, и я не знаю, что мне теперь делать, я не знаю, что ты еще выкинешь...
— Ой, началось! — он закатил глаза и отвернулся к окну, стоя к ней спиной, и плечи его под мятой рубашкой казались чужими, не теми, за которые она обнимала его в парке, когда он шептал ей всякие глупости. — Слушай, если ты каждое мое слово будешь разбирать и каждую рюмку считать, мы далеко не уедем, поняла? Я не железный, я работаю как лошадь, я устаю. Мне иногда надо пар выпустить, а если моя собственная жена будет мне выносить мозг из-за любой ерунды, то я даже не знаю, зачем я вообще женился.
Артур ушел в ванную и там зашумела вода, а Лиза всхлипнула и потянулась за телефоном, лежащим на барной стойке. Ей вдруг остро, до рези в животе захотелось услышать мамин голос, который всегда умел всё расставить по местам и сказать, что ничего страшного, бывает. Но бывает ли? Такого не должно быть, это какая-то ошибка. Это просто усталость, это коньяк, это Паша со своими шуточками...
Она набрала мать и, когда в трубке раздалось сонное «Алло», заревела в голос. Захлебываясь словами и слезами, пыталась объяснить, что произошло, как Артур орал, пока его рвало, как он сейчас сказал, что зря женился. Она не знает, может, ей собрать вещи и уехать, потому что она не сможет так жить, не сможет, когда на неё кричат.
Варвара на том конце замолчала надолго, так надолго, что Лиза испугалась, не прервалась ли связь, и начала повторять: «Мам, ты слышишь? Мам?» А потом мать заговорила, и голос у неё был не встревоженный, а будничный, словно она обсуждала цены на картошку:
— Лизавета, ты давай-ка успокойся и сопли подбери. Ты замуж вышла или как? Всё, ты жена, и у тебя обязанности перед мужем и перед людьми. Что ты, в самом деле, как маленькая — чуть чего, сразу к мамке бежать и чемоданы собирать? А люди что скажут? Только-только расписались, а уже разбежались? Смеяться будут, пальцами тыкать, скажут, не смогла семью сохранить. Ты потерпи, Лизок. Вы молодые еще, вам притираться надо, у всех так. У нас с отцом тоже поначалу дым коромыслом, а потом ничего, жили долго, пока его не стало. Ты главное что? Не давай ему пить. Вот в чем корень зла. Но, как выпьет, дурной становится, это сразу видно. Так что отними бутылку, вылей в раковину, накорми, спать уложи, но не вздумай истерики закатывать и про развод заикаться, ты поняла меня? И не волнуйся, тебе в твоем положении нельзя, ты хоть про ребенка-то помни.
Лиза слушала, и слезы высыхали у неё на щеках, оставляя стянутые дорожки, а в груди разливалось тупое онемение, как будто она проглотила что-то очень холодное и оно застряло внутри. Мама говорила разумные вещи, правильные вещи, те самые, которые говорила вчера и тетя Рая, отводя глаза: «Ну, жених переволновался, перебрал маленько, бывает, ты уж прости его».
Лиза кивала в трубку, забывая, что мать её не видит, и повторяла про себя: «Потерплю, притрусь, не буду давать ему пить, всё наладится, просто надо потерпеть».
— Ладно, мам, — сказала она тихо и даже попыталась улыбнуться, чтобы голос звучал бодрее. — Ты права, я что-то расклеилась, не выспалась просто. Всё нормально будет, я сама виновата, что довела его. Надо было промолчать, а я полезла.
— Вот и умница, — одобрила Варвара, и в трубке что-то звякнуло — видимо, она наконец добралась до чайника. — Ты ему сейчас кофейку налей, поговори ласково. Скажи, что погорячилась, и забудьте этот инцидент, как будто ничего и не было. А к вечеру он отоспится, очухается и сам будет извиняться, увидишь. У них, у мужиков, это быстро проходит. Утром проснулся и уже ничего не помнит.
Лиза положила трубку и оглянулась на Артура, который выходил из ванной. Подошел к окну и закурил в форточку, пуская серый дым в мокрую морось за стеклом. Лиза подошла к нему, встала сбоку и проговорила ласковым голосом, который мать велела включить:
— Артур, давай позавтракаем, я яичницу сделаю. У нас помидоры остались с банкета, салат. И ты извини меня, я вчера, наверное, правда перегнула. Не надо было тебя дергать, ты же переживал, тебе разрядка нужна была...
Он повернулся к ней, и на лице его медленно, как трещина на льду, расползлась удовлетворенная ухмылка, словно он получил подтверждение тому, что и так знал.
— То-то же, — сказал он и затушил окурок . — Живи теперь с этим знанием и не возникай больше. И жрать готовь, а то голова до сих пор раскалывается, и в горле пересохло.
Лиза пошла к плите, разбила яйца на сковородку и стала жарить яичницу, бездумно глядя, как белок сворачивается и пузырится, а внутри неё, где-то глубоко, в том месте, где еще недавно жила радость от мысли о ребенке, теперь медленно вращался тяжелый ком.
Прошло три месяца, и за эти три месяца Лиза научилась улыбаться, когда хотелось плакать, молчать, когда хотелось кричать, и не морщиться от запаха пива, который пропитал обивку дивана и, кажется, даже её собственные волосы, потому что Артур приходил с работы «уставший» каждый день, и каждая бутылка, которую она пыталась отобрать или вылить, оборачивалась новой ссорой, новым ором, осколками посуды, которую она потом убирала молча, стараясь не порезать пальцы.
Она помнила мамины слова: «Терпи, притирайтесь, не давай пить, люди скажут», — и она терпела, притиралась, отбирала бутылки, а когда не получалось отобрать сидела обхватив живот руками, и шептала будущему ребенку, что всё будет хорошо. Папа просто устал, папа просто нервный, папа не умеет по-другому расслабляться.
В тот день он пришел особенно злой. На работе случилась какая-то проверка, ему выписали штраф, и Лиза, услышав поворот ключа в замке, уже знала по звуку, по тому, как тяжело он дышал, стаскивая ботинки, что сегодня будет плохо.
Она накрывала ужин и попыталась заговорить о чем-то нейтральном — о том, что звонила мама, спрашивала, приедут ли они на выходные, — но Артур не слушал. Он прошел мимо неё к холодильнику, достал бутылку, которую она спрятала за кастрюлями, и начал пить прямо из горла.
— Артур, ну я просила, — сказала она, как заезженная пластинка. — Ты обещал, что сегодня без этого, ты слово давал...
— Забудь про мои слова, — отрезал он. — Я целый день вкалывал как проклятый, а ты меня в дверях встречаешь с упреками. Спасибо скажи, что я вообще домой прихожу, а не иду с друзьями бухать.
Лиза сжала зубы и отошла к плите. Помешала суп и попыталась вспомнить все мамины наставления про то, что надо промолчать, проглотить, обнять, отвлечь. Но обида была столь велика, что она не могла уже контролировать. Устала за три месяца, вымоталась до донышка.
— Артур, я не упрекаю, я просто прошу. Я беременна, мне нервничать нельзя, врач сказал, что первые месяцы самые опасные. Ты хоть это понимаешь? Я ради нас, ради нашего ребенка прошу тебя не пить хотя бы в будние дни, разве это так много?
Он поставил бутылку на стол. Поставил очень аккуратно, и от этой аккуратности Лизе стало еще страшнее, потому что тихий Артур был опаснее кричащего. Тихий Артур думал, а думал он всегда что-то такое, отчего у неё потом оставались синяки, которые приходилось прятать под кофтами с длинным рукавом.
— Ты меня своей беременностью не шантажируй, — проговорил он, и каждое слово было как камень. — Я на тебе женился не для того, чтобы ты меня строила и ребенка в аргументах использовала. Ты сама этого хотела, сама залетела, я тут вообще не при чем, поняла? А теперь ты мне будешь рассказывать, что мне пить, а что не пить? Не много ли ты на себя берешь, Лизавета?
Она повернулась к нему, всё еще держа в руке половник, с которого капал суп на чистый пол, и вдруг сказала то, чего не планировала говорить, что запрещала себе даже думать:
— Если бы я знала, что ты такой, я бы ни за что за тебя не пошла. Ты мне обещал одно, а делаешь другое. Ты меня не любишь, ты меня вообще за человека не считаешь, тебе лишь бы бутылка была да ужин на столе...
Договорить она не успела. Он шагнул к ней быстро, слишком быстро для человека, который только что пил из горла, и толкнул её в плечо. Толкнул сильно, не рассчитывая силы. Лиза, не удержавшись на ногах, полетела вбок, ударилась бедром о край стола, а потом рухнула на пол, выставив руки, но всё равно больно приложившись боком о линолеум. Половник отлетел в угол, звякнув жестяным звуком. Она лежала на полу, скорчившись, и не могла вздохнуть. Вдруг поняла, что это уже не скандал, не ссора, не «притирание» — это совсем другое, чему нет названия в маминых советах.
Артур постоял над ней секунду, глядя сверху вниз, и на лице у него не было ни испуга, ни сожаления.
— Доигралась? — спросил он и перешагнул через неё, направляясь к двери. — Я пошел к Паше, а ты тут пока подумай о своем поведении и убери за собой, а то бардак развела, как свинарник.
Дверь за ним закрылась, и Лиза осталась лежать на полу, чувствуя, как в боку разливается боль, а по ноге, по внутренней стороне бедра, течет что-то горячее, чего там быть не должно. Она попыталась встать, но боль прошила живот, и она закричала, как раненое животное, и поползла к тому месту, где на барной стойке остался телефон.
«Скорая» приехала быстро, минут через пятнадцать. Всё это время Лиза сидела на полу, привалившись спиной к дивану, и тупо смотрела на бурые пятна на линолеуме, которые расползались всё шире, и на бутылку, оставленную Артуром на столе.
В больнице ей сказали то, что она уже знала, еще когда лежала на полу и чувствовала это горячее, текущее. Врач, пожилая женщина с седыми волосами, убранными под шапочку, села на край кровати и взяла Лизу за руку:
— Деточка, ты молоденькая еще, у тебя всё впереди, слышишь? Ты только не отчаивайся. А мужа твоего я на пушечный выстрел к палате не подпущу. И не говори мне, что ты сама упала с лестницы. В такие байки я не поверю.
Лиза кивнула и попросила телефон, чтобы позвонить матери. Она лежала под белой простыней, чувствуя себя пустой, выпотрошенной, как рыба на разделочной доске, и слушала длинные гудки, а потом голос Варвары, веселый, бодрый:
— Алло, Лизок, я как раз про тебя думала, звоню, звоню, а ты не берешь! Вы с Артуром придете на...
— Мам, — перебила её Лиза, и голос у неё был неживой. — Мам, я в больнице. Артур меня толкнул, я упала. И у меня выкидыш. Ребенка больше нет, мам. Твои советы про терпение и про то, что люди скажут... они ребенка убили, мам. И меня чуть не угробили.
Мать выдохнула. Не заплакала, не запричитала, а именно выдохнула, как человек, с которого сорвали шоры и заставили посмотреть на то, на что смотреть невыносимо:
— Господи... Лизок... Я сейчас приеду. Я сейчас возьму такси и приеду. И... прости ты меня, доча. Прости меня, дуру старую, что я тебе голову всякой чушью забивала, пока он там... Господи, да что ж это за мужик такой, что ж это за порода такая, что на беременную жену руку поднимает...
Лиза слушала, как мать мечется по квартире, хватая ключи, сумку, что-то роняя, и по щекам у неё текли облегчающие слезы, как после долгой болезни, когда температура наконец спадает и можно просто лежать, ни о чем не думая, и знать, что больше не надо терпеть, не надо притираться, не надо бояться каждого поворота ключа в замке.
— Мам, — сказала она тихо, перебивая мамины сборы. — Ты только не говори мне больше никогда про то, что люди скажут. Я из-за этих людей ребенка потеряла.
Варвара молчала, и Лиза услышала, как она всхлипнула.
— Не скажу, доча. Никогда больше не скажу. Ты лежи, я уже выхожу, мы всё решим, мы всё сделаем, ты только держись. А эта сволочь... пусть только попадется мне на глаза. Я за тебя, Лиза, любого порву, ты знаешь. И плевать мне, что люди скажут, пусть говорят что хотят. Ты у меня одна, и больше я тебя в обиду не дам.
Лиза положила трубку на тумбочку и прикрыла глаза. За окном больничной палаты кричали вороны, и где-то в конце коридора пищал аппарат. А она лежала и впервые за три месяца не чувствовала страха перед тем, что будет завтра. Мама приедет, и они вместе напишут заявление на Артура. А люди вокруг пусть говорят что угодно, пусть сплетничают, пусть качают головами — ей теперь было всё равно, потому что внутри, там, где еще вчера теплилась жизнь, теперь была пустота.
Она знала, что будет трудно. Что мама будет винить себя за свои советы, что Артур, возможно, придет мириться и обещать золотые горы. И придется вызывать полицию, и, может быть, переезжать в другой район, чтобы не сталкиваться с ним. И начинать всё заново в двадцать четыре года с одним бесценным знанием, которое она получила слишком дорогой ценой: терпеть — не значит быть мудрой, а притираться — не значит быть любимой. Иногда единственное правильное решение — это встать, даже если всё болит, и уйти, не оглядываясь на то, что «люди скажут».