Елена суетилась на кухне. Видно было, что она здесь уже не гость, но и не хозяйка, которая метит все своим флажком. Она ловко открывала шкафы, доставала тарелки, ставила кастрюлю на плиту.
— Вы садитесь, Марина, — сказала она. — Сейчас все будет.
— Я помогу, — автоматически возразила я. — Я знаю, где у нас что.
Я чуть не споткнулась на слове «у нас». Отец, кажется, тоже это услышал и заметно оживился.
— Ну вот, девчонки, сговоритесь, — радостно потер он руки. — А я пока хлеб нарежу. У меня это лучше всего получается.
Елена улыбнулась.
— Петрович, не преувеличивай, — мягко сказала она. — Ты еще картошку жаришь неплохо. Марина, это, кстати, ваше семейное — в любой непонятной ситуации жарить картошку?
Я вздрогнула: фраза прозвучала так, будто она знает нас давно.
— Папа любит, — коротко ответила я. — А мама… любила.
В воздухе повисло тяжелое слово. Елена не отводила взгляд.
— Я знаю, — спокойно сказала она. — Он много про нее рассказывал.
Она чуть наклонила голову.
— Если вы позволите, я бы хотела когда‑нибудь посмотреть фотографии. Чтобы быть с ней знакомой хотя бы заочно.
Отец нервно дернул плечом.
— Лена, ну подожди ты с этим, — пробормотал он. — Давай хоть сегодня людям желудки не будем переворачивать.
— Ладно, — сказала она. — Не сегодня.
Я не знала, как к этому отнестись. С одной стороны, в словах Елены не было фальши: она действительно говорила «про маму» без раздражения, как о живом человеке, а не «бывшей». С другой — сама мысль, что какая‑то другая женщина будет листать наш семейный альбом, казалась кощунственной.
Мы расставили салаты, горячее. Отец неловко оглянулся на дверь.
— Саша не приедет? — спросил он.
— Нет, — сказала я, чувствуя, как внутри просыпается привычная обида. — Он сегодня «завален по работе». Ты же знаешь, у него «проекты».
Я сама слышала в своем голосе яд, но ничего не могла с этим поделать.
— Ну, ладно, — отец отмахнулся. — Зато нам будет проще. Без его вечных шуточек.
Елена поставила на стол большую миску с супом.
— Давайте, — сказала она. — А то остынет.
Первый час прошел на удивление ровно. Мы говорили о безопасном: о погоде, о ценах, о том, как «все стало не то» и как «в наше время». Отец с жаром вспоминал какие‑то детали из моей школьной жизни, Елена задавала вопросы, смеясь в нужных местах.
Я поймала себя на мысли, что она умеет слушать. Не перебивает, не тянет внимание на себя, не делает вид, что знает всё лучше. Кивали, уточняла, иногда рассказывала небольшие истории из своей жизни.
— У меня в палате был дедушка, — рассказывала она, — который каждый день называл всех своих медсестер по имени своей покойной жены. Мы сначала думали, что у него деменция. А он потом сказал: «Я вас так называю, чтобы себе напоминать, что меня ждут. Там».
Она чуть улыбнулась.
— Я тогда еще подумала: если бы меня так кто‑то ждал, наверное, я бы с того света его выталкивала обратно.
Отец засмеялся.
— Так ты меня и выталкиваешь, — сказал он. — Я уже было собрался к Лидке, а ты меня из поликлиники домой отправляешь.
Он повернулся ко мне.
— Я, Маринка, после мамы ведь думал — всё, хватит. Жизнь закончилась.
Он замолчал, глотнул.
— А потом эта вредная медсестра начала меня ругать за таблетки, и я понял, что еще кому‑то нужен. Живой. Вот и живу.
Я опустила глаза. Одна часть меня тихо радовалась за него. Другая шептала: «А мама? А ты? Как ты можешь так легко говорить, что жизнь закончилась, а потом началась снова — уже не с ней?»
Елена заметила мою тень на лице.
— Марина, — неожиданно сказала она, — я не хочу конкурировать с вашей мамой.
Она внимательно посмотрела на меня.
— Я не пытаюсь занять ее место. Оно занято. Навсегда. Я могу только занять то, что пустовало последние два года. И то только если вы не будете считать, что я в чужое лезу.
Фраза была настолько прямой, что я на секунду потеряла дар речи.
— Это… не так просто, — наконец выговорила я. — Я понимаю головой. Но внутри…
Я пожала плечами.
— Внутри у меня паника. Как будто сейчас меня из моего собственного дома выгонят.
— Я вас понимаю, — серьезно кивнула Елена. — У меня самой отец женился второй раз, когда мне было сорок.
Она усмехнулась.
— Я тоже сначала квартиру считала. А потом — кое‑что поняла.
Я напряглась.
— И что вы поняли? — осторожно спросила.
— Что не боюсь потерять метры, а боюсь потерять отца, — спокойно ответила она. — Потому что если бы я тогда начала войну с его новой женой, он бы оказался между. И кого‑то из нас потерял бы. Либо меня, либо её.
Она чуть улыбнулась.
— А квартира в итоге все равно досталась мне. Просто потому, что он остался моим отцом до конца.
Мне хотелось парировать: «Ну, вам повезло, у всех по‑разному». Я уже открыла рот, чтобы сказать что‑то подобное, но отец вдруг громко отодвинул стул.
— Так, — сказал он. — Девочки, давайте еще по кусочку мяса, а философию оставим на потом. Марина, попробуй вот это — Лена маринует по какому‑то хитрому рецепту.
— Петрович, не мешай людям говорить, — мягко одернула его Елена. — У нас, между прочим, тут не только твой праздник, но и Маринин стресс.
Все засмеялись, напряжение на минуту спало.
Первую маленькую «занозу» я уловила уже ближе к концу ужина.
— Ой, Петрович, — всплеснула руками Елена, — я же забыла!
Она вскочила, вышла в коридор и вернулась с папкой в руках.
— Вот, — она положила ее на край стола. — Я хотела тебе показать, но, может, и Марине сразу. Чтобы потом не было недомолвок.
Слово «недомолвки» меня не порадовало. Отец напрягся.
— Лена, давай потом, — попытался он остановить. — У нас сегодня радость, а ты сейчас…
— Петрович, — спокойно сказала она. — Я как раз хочу, чтобы радость не превратилась потом в беду.
Она повернулась ко мне.
— Марина, вы спрашивали про квартиру. Я поэтому кое‑что приготовила.
Сердце у меня неприятно дрогнуло.
— Что это? — спросила я, хотя уже видела: сверху лежал свежий экземпляр договора — типичный бланк с мелким шрифтом.
— Это проект брачного договора, — ответила Елена. — Мы с вашим отцом были у юриста.
Она открыла папку, повернула ее ко мне.
— Здесь прописано, что квартира полностью принадлежит вашему отцу, а после его смерти переходит к вам. Я не имею на нее ни права собственности, ни права наследования.
Она подняла взгляд.
— Я не хочу, чтобы вы думали, что я пришла сюда за метрами.
Меня будто обдало холодной водой. Отец смущенно потирал шею.
— Мы хотели тебе сказать чуть позже, — пробормотал он. — Но Лена считает, что так честнее.
Я смотрела на документ, и внутри смешались облегчение и… стыд. Потому что именно то, о чем я думала с самого начала, они уже спокойно решили без меня.
— Вы… это сами придумали? — хрипло спросила я.
— Я, — кивнула Елена. — Петрович сначала сопротивлялся. Сказал, что «обидно как‑то, будто я ему не жена, а квартирантка». Ну, может, вы знаете его характер.
— Знаю, — невольно улыбнулась я. Отец смущенно фыркнул.
— Но я ему объяснила, — продолжила она, — что мне нужна не ваша квартира, а нормальные отношения. Если я зайду сюда как человек, который «претендует», вы будете меня видеть только через эту призму.
Она развела руками.
— А я не хочу так жить. Мне хватает своей двушки. Она у меня есть, и я ее дочкам оставлю.
Ее слова были настолько логичны, что меня опять накрыло волной стыда. Выходит, пока я строила в голове схемы «как бы она не отжала», она уже защитила и меня, и отца от возможной войны.
Отец, видимо, почувствовал, как мне неловко, и попытался разрядить обстановку:
— Ну, всё, — сказал он. — Подписывать будем позже, не сейчас. Марина, не смотри так, будто тебе сейчас завещание всучили.
Он чокнулся со мной кружкой с чаем.
— Давай лучше за то, что у нас в семье станет больше нормальных людей, а не проблем.
Я сделала глоток и неожиданно почувствовала, что в горле стоит ком.
— Спасибо, — тихо сказала я Елене. — За договор. Это… правильно.
Я подняла глаза.
— Но я все равно пока буду к вам относиться… с осторожностью.
Я попыталась улыбнуться.
— Надеюсь, вы выдержите.
Елена улыбнулась в ответ.
— Это честнее, чем делать вид, что вы меня полюбили с первого взгляда, — сказала она. — Мне не нужна маска. Пусть лучше будет осторожность, чем фальшивое «мамочка».
Слово «мамочка» прозвучало так странно по отношению к ней, что мы обе, кажется, одновременно поморщились. И от этого почему-то стало легче.
Когда я уходила, отец вывел меня до лифта.
— Ну что? — спросил он, по‑мальчишески заглядывая мне в глаза. — Не так страшно, как ты думала?
— Не знаю, — честно ответила я. — Страшно по‑другому.
Я усмехнулась.
— Но то, что вы договор сделали… это правильно. И это… снимает одну из моих паник.
— Ну слава Богу, — выдохнул он. — А то я думал, ты меня из дома выгонишь.
— Я тебя уже оттуда выгнала, пап, — напомнила я. — Когда уехала замуж.
Я кивнула в сторону квартиры.
— А теперь ты просто пытаешься перестать жить один. И это, наверное, нормально. Даже если мне это не нравится.
Отец кивнул серьезно.
— Знаешь, — сказал он, — я тут последнее время часто думаю, что мы, старики, вообще не имеем права ждать от вас, детей, что вы нас будете развлекать и выгуливать. У вас своя жизнь.
Он посмотрел на меня внимательно.
— А если мы себе никого не найдем и не устроим свою жизнь сами, то будем вам висеть на шее, как мешок картошки, и еще обижаться, что вы нас редко навещаете. Тебе это надо?
Я покачала головой. Слова были неприятно точными.
— Так что я выбрал, — продолжил он. — Либо я буду сидеть у тебя в углу, ныть, как мне одиноко, либо я буду жить с женщиной, с которой мне хорошо, а тебя просто буду видеть чаще, чем видел в последние два года.
Он улыбнулся.
— Я выбрал второй вариант.
Я вздохнула.
— Ладно, — сказала я. — Давай так: я даю вам шанс. Вам обоим.
Я подняла палец.
— Но если она тебя обидит — я ей этого не прощу. Никогда.
Отец рассмеялся.
— Вот уж не сомневаюсь, — сказал он. — Пойду ей скажу, что у меня не жена, а охранное агентство.
Двери лифта закрылись. В отражении тусклого металла я увидела свое лицо — усталое, немного помятое, но в глазах было что‑то новое. Не только тревога, но и интерес: что будет дальше.
А дальше оказалось, что бумага — это одно, а жизнь — совсем другое.
Сначала Елена действительно держалась очень деликатно: не переставляла вещи, не выкидывала мамину любимую кружку, не заклеивала стены своими фотографиями. Она даже спросила меня, можно ли чуть обновить шторы в зале, потому что «эти уже совсем выгорели».
— Решайте сами, — сказала я, чувствуя, как внутри дергается невидимая ниточка. — Это теперь ваш дом.
Но однажды я пришла к отцу без звонка — заскочить на десять минут, привезти ему результаты анализов. И увидела то, что заставило мое недоверие снова вспыхнуть.
На стене в зале, там, где всю жизнь висел наш огромный семейный фотоколлаж, сейчас висела та самая яркая картина, которую я заметила в первый день. Коллаж исчез.
— А где… — у меня пересохло в горле. — Где фотографии?
Елена выглянула из кухни с полотенцем в руках.
— Марина, ты? — улыбнулась она. — А, ты уже увидела.
Она вытерла руки и подошла.
— Я как раз хотела с вами поговорить. Не успела позвонить.
— Поговорить? — холод пронзил меня от пяток до макушки. — Вы сняли наши фотографии. Все? Просто… сняли?
Елена вздохнула, будто знала, что так будет.
— Я их не выбросила, — спокойно сказала она. — Они в альбомах, в шкафу.
Она кивнула на стену.
— Я просто не могу жить в квартире, где над каждым моим шагом смотрит десяток глаз вашей мамы и других родственников. Я живой человек, а не квартирантка в чужом музее.
— Для меня эта стена — не музей, — ледяным голосом сказала я. — Это мой дом. Моя жизнь.
Я почувствовала, как руки начинают дрожать.
— Вы убрали маму с ее места. Вам мало того, что вы заняли ее стул?
В дверях появился отец. Он увидел наши лица и сразу насторожился.
— Так, — произнес он. — Что тут происходит?
Я повернулась к нему.
— Пап, — сказала я, — они сняли фотографии. Весь наш стенд. Вместо него — вот это.
Я указала на картину, на которой было какое‑то абстрактное поле с красным небом.
— Петрович, — Елена повернулась к нему, — я тебе говорила, что надо было сначала с Мариной поговорить. Но ты всё «потом, потом».
Отец растерянно перевел взгляд с меня на картину.
— Лена, ну… стена же не пустая, — начал он. — Фотки мы сохранили. Марин, ну не начинай…
— Не начинать? — у меня сорвался голос. — Пап, у меня такое ощущение, что я сейчас в чужую квартиру вошла. Как будто все, что здесь было, аккуратно сложили в коробки, а сверху повесили новую жизнь — без нас.
Я смотрела на них обоих и понимала: вот оно, первое настоящее испытание. Бумага бумагой, а память — это не договор. Ее нельзя прописать пунктом «сохранить на стене».
— Марина, — тихо сказала Елена, — я не хочу с вами воевать. Право иметь угол в этой квартире вы уже защитили договором. Я хочу защитить другое — право на то, чтобы мы с вашим отцом жили не в мавзолее.
Она сделала шаг ко мне.
— Давайте найдем компромисс. Сделаем отдельную полку с рамками, повесим часть фотографий там, где вам будет комфортно, а мне не будет казаться, что я живу под портретами чужой жены. Но давайте не превращать эту стену в поле боя.
Я сжала зубы.
— Я подумаю, — сказала я. — Сегодня я на это смотреть не могу.
Я развернулась и пошла к двери, чувствуя, как отец тянется ко мне рукой, но не решается удержать.
В голове стучало одно:
— Новая жена отца не хочет жить под взглядом старой. А я не хочу жить в мире, где маму можно аккуратно снять со стены.
Я опять оказалась между: между пониманием и обидой, между прошлым и настоящим. И пока я не знала, какое из этих «между» окажется сильнее.
Но уже тогда было понятно: настоящая мораль этой истории точно будет не про квадратные метры.
продолжение