Тамара знала о Василии Павловиче всё и ничего одновременно.
Восемь месяцев срок приличный для того, чтобы присмотреться к мужчине, когда тебе за пятьдесят и ты не обманываешь себя глупыми иллюзиями про принцев на белых конях. Василий появился в её подъезде прошлой осенью — въехал в соседнюю квартиру, гремел две недели, делал ремонт, а потом вышел с мусорным пакетом и столкнулся с ней нос к носу.
— Соседствовать будем, — сказал он покровительственным голосом. — Вы не стесняйтесь. Если что, я всегда помогу.
Тамара тогда суп варила и пригласила его из вежливости, потому что человек новый, одинокий, ещё не обжился. А он пришёл, поел, похвалил и стал приходить каждый вечер ровно в шесть вечера. Как по расписанию. И не то чтобы Тамара была против, готовить она любила, жила одна. Дочь в Питере осела с мужем, внуков показывали только по видеосвязи. За мужским обществом Тома тоже не тосковала, но Василий оказался удобным. Удобным — вот самое точное слово.
Он рассказывал такие истории, что рот открывался. Мол, в молодости работал на геологоразведке в Сибири, потом на судоремонтном заводе, потом в охране. Каждую историю он сдабривал такими подробностями, что Тамара верила безоговорочно. Как он товарища на ледоколе из шторма вытащил. Как они с бригадой бензовоз от налетчиков отбили. Как однажды три дня без еды в тайге сидел, но дров набрал и выжил.
Бабушку через дорогу перевёл Василий при Тамаре. Это было святая правда, она сама видела. Мужчина подхватил старушку под локоть, довел до скамейки, ещё и в аптеку сходил, потому что у старушки давление скакануло.
Соседки из подъезда — Галка из сорок восьмой и Вера Степановна с пятого этажа — уже две недели обсуждали, когда же свадьба, и завидовали чёрной завистью. Потому что Василий смотрелся как картинка: подтянутый, седина на висках, глаза с прищуром, ни пивного живота, ни вредных привычек. «К стакану равнодушен», — хвасталась Тамара в телефонных разговорах с дочерью. На работе, на немм держится всё — начальник дурак, а без Василия ни один агрегат не запустится.
Единственный минус проявился не сразу, а месяца через три, когда Тамара привыкла к нему, как к стоящей на плите кастрюле.
— Вась, — сказала она однажды после ужина, — сходи утром на рынок, купи арбуз. Что-то так захотелось...
— А, арбуз, — замялся Вася. — Понимаешь, Том, нога что-то разнылась. Старая травма.
Тамара тогда не придала значения. На следующий раз попросила купить по дороге хлеба к супу. Она борщ сварила, а буханки не оказалось. Вася обещал, но пришёл с пустыми руками.
— Магазин закрыт был, — объяснил он, садясь за стол и принимаясь за борщ без хлеба.
— Как закрыт? Так магазин же круглосуточный.
— Авария у них случилась. Трубу прорвало. Всё затопило, магазин закрыли.
Тамара хотела возразить, что мимо этого магазина она утром ходила и никакой аварии не было, но промолчала. Не в хлебе дело.
Попросила через две недели принести сметаны на пельмени. Василий пообещал ведёрко домашней, с рынка, от проверенного продавца.
Пришёл с пустыми руками.
— Понимаешь, — сказал он, и его лицо приобрело такое страдальческое выражение, что Тамара чуть не бросилась его жалеть, — продавец заболел внезапно. Скорая приехала, всю молочку изъяли на анализ. Сальмонелла вроде как. Ты же не хочешь отравиться?
Тогда Тамара впервые задумалась, а не слишком ли много совпадений.
Обидно ей стало не от того, что сметаны нет, а оттого, что взрослый мужчина, почти жених, ведёт себя как мальчишка. Она же не просила золотых гор, не требовала шубу из соболя. Хлеб, сметана, овощи. Копейки. А он каждый раз находил причину, и причина была такой убедительной, что казалось неловко сомневаться.
Однажды в пятницу вечером Василий зашёл к ней после работы — уставший, но бодрый, с рассказами о том, как они цех спасали от аварии. Тамара его выслушала, покивала, а потом взяла за рукав и потащила в кафе.
— Ты чего? — забеспокоился он.
— Отметим твою трудовую победу, — сказала Тамара ласково. — Восемь месяцев ходишь, а ты меня ни разу в люди не вывел. Стыдно.
Кафе называлось «Встреча». Обычная забегаловка с салатами и жестким мясом, но они там не были ни разу. Василий сразу преобразился: расправил плечи, глянул на официантку с таким видом, будто он здесь завсегдатай и сейчас начнёт сыпать чаевыми.
— Мне салат греческий, на горячее осетрину с грибами, из напитков — коньяк, граммов сто пятьдесят, — отчеканил он, даже не взглянув на цены. — И десерт, Тома, закажи, какой хочешь, не стесняйся.
Тамара заказала чай с лимоном и пирожное, потому что не любила ни осетрину, ни коньяк. Официантка принесла заказ, Василий начал есть с таким аппетитом, что за ушами трещало. Тамара смотрела на него и думала: может, она зря накручивает? Может, он действительно просто забывчивый, а деньги у него есть. Вон как шикует.
Подошло время платить.
Василий хлопал по карманам куртки — по всем четырём, потом по карманам брюк, потом замер, вытянул лицом скорбную мину.
— Тома, — сказал он трагическим шёпотом. — Я кошелёк дома забыл. На тумбочке, у телефона. Утром перекладывал в другую сумку и забыл.
Тамара заплатила. Не в первый раз, что уж там. Заплатила за его ужин и её чай.
На следующий день Вася пришёл с цветами и духами. Цветы были явно не покупные. Обычные ромашки и какой-то пион, растущие у каждого подъезда на клумбе. Тамара даже не стала спрашивать, откуда они. А духи — маленький флакончик с мутноватой жидкостью внутри. Пахло чем-то бабушкиным, а на дне болталось что-то похожее на песчинки.
— Женщины мои на работе такими пользуются, — объяснил Вася Палыч. — Ты понюхай, это «Красная Москва», винтаж. Стоит таких денег!
Тамара промолчала и засунула флакон в дальний ящик.
Задумалась она всерьёз. Если мужчина в таком возрасте ведёт себя как щипач, то он сидит в долгах по уши.
Она зашла на сайт судебных приставов. Сейчас это просто, главное знать фамилию и дату рождения.
На Василия Павловича Соколова ни одного исполнительного производства.
Ни долгов по алиментам, ни штрафов, ни кредитов. Чист как стеклышко.
«Ладно, — подумала Тамара. — Жалко мне, что ли, обедов? Не обеднею».
Лето пришло внезапно. В городе всегда так: вчера ещё куртки носили, а сегодня пыль на асфальте, киоски с мороженым на каждом углу и полные скверы граждан с пивом. Они гуляли по бульвару имени какого-то писателя, которого Тамара никогда не читала, и разговаривали о том, куда поехать в отпуск. Василий рассказывал, что знает одно место под Анапой — дешёвое, дикое, с палатками, но зато на самом берегу.
Тамара краем глаза увидела киоск с надписью «Мороженое 60 рублей» и взяла курс на него. Но Василий вдруг вцепился ей в локоть, притормозил и нахмурился.
— Ты куда?
— За мороженым, Вась. Жарко.
— Ни в коем случае, — сказал он с такой интонацией, будто она собралась залезть в прорубь. — Я сам.
Тамара чуть бровь не подняла, но сдержалась. Вася полез в карман штанов — в правый, глубокий, из которого торчала какая-то тряпка. Пошарил. Переложил тряпку в другой карман. Пошарил снова. Начал зачем-то ощупывать поясницу, будто деньги могли быть прилеплены скотчем к позвоночнику.
— Ты сегодня прямо-таки расщедрился, Вася, — не удержалась Тамара, улыбнувшись одними губами. — Красный снег пойдёт, не иначе.
— Тома, — сказал он, вывернув карман наизнанку, и оттуда выпало несколько крошек табака, засохшая жвачка и прямоугольная дырка. — Карман дырявый. Понимаешь? Деньги вывалились, пока мы шли. Зашить надо. Ты зашьёшь? У тебя руки золотые.
Мороженое она купила себе сама. Ему не купила.
— А мне? — спросил он обиженно.
— А ты деньги дома забыл, на тумбочке, — ответила она голосом, который не обещал ничего хорошего.
Домой они вернулись порознь — Тамара на полчаса раньше, потому что Василий задержался, встретив знакомого во дворе и рассказывая ему про геологоразведку.
Тома пила кофе, смотрела в окно и думала о мести. Не о злой, а мелкой, бытовой. Такой, чтобы человек понял, что она его раскусила и больше не поведется на дешёвые фокусы с дырявыми карманами. Но чтобы при этом не разругаться вусмерть. А вдруг у неё паранойя и он правда не виноват?
Случай подвернулся сам собой, без всякой подготовки.
Позвонила мать. Бодрая, несмотря на свои семьдесят три года, занятая дачница, которая считала, что если в выходные не вскопать грядку, то жизнь прошла зря. Жила мама под Звенигородом, в деревне с дурацким названием Дураково.
— Тома, ты приедешь наконец? — кричала мама в трубку так, будто связь шла через радиоприёмник. — Сорняки уже по пояс, яблоню надо обрезать, на крыше опять лист железа оторвало, когда ветер был. Теперь если дождь пойдет, весь потолок зальёт. Или ты замуж собралась и забыла про родную мать?
Тамара слушала, кивала и вдруг поняла — вот он, способ. И мстить не надо, и человек проверится на деле, и матери помощь — не нанимать же шабашников за бешеные деньги.
Вечером Вася пришёл на ужин с новыми историями о том, как он спас завод от техногенной катастрофы. Какой-то клапан перекрыл в последнюю секунду, пока начальник в туалете сидел.
Тамара налила ему щей, положила сметаны, купленной за свои деньги, и сказала как бы невзначай:
— Вась, мать зовёт на дачу. Дел там невпроворот. Сорняки выдирать, деревья обрезать, крышу чинить. Ты ж у нас мужик с руками, а? Поможешь? Заодно я тебя покажу, а то она переживает, что я одна до старости доживу.
Василий замер с ложкой у рта. Глаза его забегали по кухне — от холодильника к плите, от плиты к окну.
— Том, — начал он медленно, — понимаешь… работа.
— В субботу поедем, в воскресенье вернёмся, — перебила Тамара.
— Спину я вчера потянул, — сменил тактику Василий. — Прямо прострел, не разогнуться. И старый радикулит проснулся. Сезонное.
— А завтра пройдёт, — отрезала Тамара. — Спина у мужчин постоянно болит. За одну ночь и проходит.
Он помолчал, подышал, похлебал щей и выдал последний козырь:
— Я еще и ногу подвернул. Сегодня, на заводе, на сыром полу. Больничный взял. Две недели лежать надо.
Тамара женщина терпеливая, взрослая, мудрая, прошедшая и развод и ковид в этот момент чуть не запустила в него тарелкой. Но сдержалась. Убрала посуду, вытерла стол, сказала спокойно:
— Лежи, Вася. Две недели так две недели.
Две недели он действительно лежал. Тома слышала за стенкой звуки телевизора — сериалы про бандитов, потом «Поле чудес», потом опять сериалы. Раз в день он выходил в магазин — в тот самый круглосуточный, где никогда не бывает аварий и прорывов труб, — и возвращался с пакетом продуктов. Но Тамару не звал и к ней не заходил.
Кто его кормил эти две недели? Может, сам себе варил. Может, Галка из сорок восьмой, вдова, на всё согласная. Может, Вера Степановна носила супчики, потому что в каждой старости живет желание кого-то облагодетельствовать.
Тома не знала и не хотела знать. Она взяла паузу, как говорят в дурацких женских журналах. Перестала готовить, убрала его кружку в дальний шкаф, отписалась от группы «Рецепты от бабушки Эммы» — это уж слишком, но Вася Палыч заставлял её готовить сложные вещи.
Она думала: по пути ли им? Не зря ли она кормит человека, который не может за время их знакомства ни разу купить палку колбасы без того, чтобы не случилась катастрофа мирового масштаба? Может, он просто жулик, а она дура? Или не жулик, а бедный, больной, несчастный человек, который стыдится своей бедности и потому врет?
В субботу позвонила подруга Ольга, с которой они вместе работали двадцать лет назад, пока Ольга не ушла в банковскую сферу, а потом в какие-то базы данных.
— Томка, привет, — загудел в трубке голос, от которого Тамара внутренне подобралась. — Помнишь, ты мне про своего Васю рассказывала? Ну, месяц назад, когда я приезжала, мы в кафе сидели. Ты еще жаловалась, что он сметану не может купить, потому что продавца скорая забрала?
— Помню, — сухо сказала Тамара.
— Так я, извини, конечно, что без спросу, но на досуге пробила твоего голубчика по нашим базам. Сама понимаешь, доступ есть, глянуть могу. И знаешь что?
— Что?
— Твой Василий приличный человек, по документам. Ни судимостей, ни административок, ни долгов. Пять квартир на него оформлено. Пять, Томка! Три в Москве, одна в области и одна в Сочи. И машина, «Тойота Камри» две тысячи двадцать второго года.
Тамара молчала. Дышала в трубку. Потом сказала:
— Пять квартир?
— Пять! И счета в банке. Так что замуж за него иди, не раздумывай. С жильём человек. Проверено.
Тамара положила трубку, села на табурет.
Пять квартир. Счета. «Тойота», на которой он не возит её даже в магазин, потому что, говорит, машина в ремонте. И при этом он не может купить баночку сметаны, не придумав легенду с сальмонеллой. А шестьдесят рублей на мороженое?
Ей, по сути, еды не жалко. Она не бедствует. Но дело не в деньгах. Дело в том, что взрослый состоятельный мужчина с пятью квартирами живёт за чужой счёт восемь месяцев и даже шестьдесят рублей пожалел на женщину, которая варит ему борщи, жарит котлеты и готовит сложный блюда.
Тамара хотела расстроиться. По идее, в этот момент полагается рыдать в подушку, бить посуду и проклинать мужской род. Но Тома не смогла расстроиться, потому что она давно уже не наивная девочка, а взрослый мудрый человек, которого сложно удивить. Она знала, что мужчины бывают жадными. Знала, что бывают врунами. Знала, что бывают прекрасными людьми, с которыми невозможно жить из-за какой-нибудь мелочи. Но чтобы пять квартир, мороженое за шестьдесят рублей и дырявый карман — это было новое слово в мужской психологии.
На следующий день Вася пришёл с выздоровлением. Нога прошла, спина вылечилась, радикулит уснул до следующего сезона. Принёс букет гвоздик из магазина, настоящих, с фольгой. Наверное, скидку удалось урвать, потому что гвоздики были подвядшие.
— Тома, — сказал он, ставя цветы в вазу, — я тут подумал. Может, сходим куда-нибудь вечером? В кино, например. Я плачу.
Тамара посмотрела на него долгим взглядом, от которого Василий поёжился.
— Вась, — сказала она спокойно, — я знаю про пять квартир.
Повисла пауза. Не гнетущая, а обычная пауза, в которой человек переваривает информацию.
Вася замер. Потом сел на стул, положил руки на стол.
— Откуда? — спросил он тихо.
— Узнала, — ответила Тамара. — Есть люди, которые умеют узнавать. Неважно.
Он вздохнул протяжно, как человек, которого поймали на взятке.
— Тома, это не то, что ты думаешь.
— А я пока ничего не думаю, — сказала Тамара. — Я только факты собираю. Ты богатый человек, Вася. У тебя пять квартир, машина, счета. Ты мог бы жить, как человек. Но ты восемь месяцев ходишь ко мне столоваться и не можешь купить сметану. Ты не дал мне на мороженое, потому что карман дырявый. Ты не поехал к моей матери на дачу, потому что ногу подвернул в тот же день, когда она позвонила. Ты врун, Вася. А я дура, которая готовила на тебя восемь месяцев.
— Тома, — он попытался взять её за руку, но она убрала руку со стола. — Ты не понимаешь. Я… я в девяностые чуть всё не потерял. И с тех пор боюсь. Боюсь тратить. Боюсь, что деньги кончатся. Я даже себе не покупаю лишнего. А тебе… тебе я правда рад. Ты хорошая, вкусно готовишь. У тебя дома чисто. Я к тебе как к себе.
— Тогда почему ты не сказал правду? — спросила Тамара. — Почему ты приносил мне увядшие цветы с клумбы и духи, которыми уже кто-то пользовался? Почему ты врал про больные ноги и закрытые магазины? Взрослый мужик, а ведёшь себя как нашкодивший кот.
Василий молчал. Молчал долго, как умеют молчать только мужчины, которые не знают, что сказать, но надеются, что женщина всё поймёт и так.
— Я не хотел, чтобы ты думала, что я жмот, — наконец выдавил он. — Я хотел, чтобы ты думала, что я бедный.
— А это лучше, по-твоему? — удивилась Тамара.
— Это честнее. Бедность не порок.
Тамара открыла рот и закрыла. В её голове такой логический конструктор не собирался. То есть, по мнению Васи, прикидываться бедным честно, а показать свою реальную натуру стыдно. Восемь месяцев он играл роль, придумывал легенды, тратил на враньё больше нервов, чем стоил бы пакет сметаны или билет в кино.
— Вася, — сказала она медленно, чеканя каждое слово. — Ты мне не нужен с твоими квартирами. Понял? Мне нужен был человек, который купит булку хлеба к ужину, с кем можно в кино сходить, и чтоб не стыдно было перед подругами. А ты оказался… даже не знаю, как назвать. Это болезнь, Вася. И лечить её не я должна.
Вася Палыч встал, надел куртку, поправил волосы и сказал:
— Тома, ты подумай. Может, перетерпишь? Я исправлюсь. Честное слово.
— Слово? — переспросила Тамара. — Ты восемь месяцев врал как дышал. Какое слово?
Он ушёл. Дверь закрылась за ним аккуратно, по-соседски.
— Ну и катись, — сказала Тамара вслух. — С твоими пятью квартирами и дырявыми карманами.
Она сварила себе обычный суп из кабачков, который Вася не любил. Села за стол одна, без его историй про геологоразведку.
Потом она убрала его кружку с полки окончательно. Не в дальний шкаф, а в мусорный пакет. Вместе с флаконом «Красной Москвы».
Через неделю Галка из сорок восьмой уже таскала Василию обеды, и Тамара слышала за стеной, как он рассказывал про чудесное спасение завода. Голос у него был бодрый, вдохновенный, почти молодой.
Тамара думала, что, может, это и к лучшему. Теперь главное — карманы зашить заранее. Чтоб деньги не вываливались.