"Архипелаг Гулаг"
В предыдущем материале очень коротко затронул последний период существования огромной системы советских трудовых лагерей, которую соратники Сталина поспешили распустить сразу же после кончины супостата (буквально в марте 1953-го). На этот раз, как и обещал, расскажу о первом серьёзном кризисе Гулага, накрывшем его буквально на заре становления. Но для начала небольшой экскурс в предысторию...
Как известно, история советских трудовых лагерей по-настоящему началась в 1929 году, когда по решению Политбюро ЦК ВКП(б) концентрационные лагеря для изоляции политических и уголовных преступников (появившиеся ещё в Гражданскую) переименовали в "исправительно-трудовые", а принудительный труд их "контингента" официально признали частью советского хозяйственного плана. Партия в лице её вождя поставила перед ОГПУ великую задачу "колонизации малонаселённых и экономически неразвитых районов СССР", само собой, руками заключённых. Причём по задумке, это должно было пойти последним на пользу и "перековать" их в добропорядочных граждан.
Уже 25 апреля 1930 года во исполнение постановления Политбюро в чекистской структуре появляется специальное Управление лагерей (УЛАГ) ОГПУ, которое берёт на себя руководство ударно создаваемыми исправительно-трудовыми лагерями (ИТЛ) — боевыми единицами "колонизации" и "перековки". Вскоре оно получит статус Главного, и навсегда войдёт в мировую историю под пресловутым и привычным названием.
Как нетрудно догадаться по историческим датам, становление Гулага проходило под аккомпанемент гигантской и кровавой сталинской "революции сверху" – коллективизации. Историки до сих пор спорят о том, случайно так получилось или же продуманно. Как бы то ни было, неудивительно, что именно трудовые лагеря станут одним из наиболее действенных карательных инструментов большевистского слома крестьян и примут на себя основной поток "раскулаченных" и разного рода антисоветского актива, столь щедро направляемого из недр ОГПУ.
Правда, поток тот даже по сталинским меркам оказался настолько велик, что едва не обрушил мощную систему советских исправительно-трудовых лагерей. Юный Гулаг банально был не в состоянии его переварить, отчего уже в 1933-м в буквальном смысле оказался в коллапсе...
Дезорганизация советской карательной машины
Чтобы понимать масштабы тюремно-лагерного наплыва: за годы коллективизации (то есть в 1930/33 гг.) только органами ОГПУ было арестовано более... 1 миллиона советских граждан! При этом аресты производились и по линии милиции, и прокурорскими работниками, и разного рода "уполномоченными по хлебозаготовкам" и т.д. и т.п. Таким образом, уже к концу 1933-го в советских тюрьмах и колониях томились более 800 тысяч человек, а в лагерях – более полумиллиона...
Кто-то из читателей, быть может, скажет: "Ну и что?". Но здесь нужно отчётливо понимать, что все положенные по разнарядкам нормы содержания были превышены буквально десятикратно. В условиях жесточайшего голода на воле, места лишения свободы быстро захлестнул настоящий голодомор, отягощённый разного рода эпидемиями, главным образом, тифа.
По свидетельствам одного из столичных работников ОГПУ, отправленного с инспекцией на Украину, в лучших тюрьмах Харькова, Киева и Одессы неработающие заключённые получали в те времена по 100 грамм хлеба, а работающие – по 200. В худших же хлебная норма и вовсе доходила до... 50 грамм. Свой доклад проверяющий из центрального аппарата подытоживал: "Положение на Украине таково, что не истощённых нет – все абсолютно истощены".
Ещё хуже было положение на Кавказе и в Средней Азии, где, например, в тюрьмах Узбекистана ежемесячно вымирало по 15% заключённых (конкретно в ташкентской тюрьме ежемесячная смертность доходила до 25%!).
Не лучше обстояли дела и в лагерях, ёмкость которых просто не была рассчитана на такой наплыв. Только в 1933 году в переполненном Гулаге умерли 67,3 тыс. человек, или более 15 % всех заключенных...
В потрясающем сборнике "История сталинского Гулага" можно по документам проследить ту чудовищную динамику, когда только за первый квартал 1933 года численность заключённых ИТЛ (с января по апрель) увеличилась с 334 тыс. до 456 тыс. (при 41 тыс. находящихся "в пути", то есть на этапе).
Опять же, чтобы в полной мере осознать размах этой динамики, давайте посмотрим на нацистские концлагеря, которые тоже пережили нечто подобное (хотя это совершенно несопоставимые по назначению структуры, сравнить Гулаг просто больше не с чем на всём континенте). Так, летом 1938 г. во всех концлагерях рейха содержалось 24000 узников. После вторжения в Польшу их число выросло до 50000. Летом 1941 года – перевалило за 100000. К лету 1943-го достигло 225000. К лету 1944-го впервые пересекло отметку в полмиллиона, а зимой 1945-го – за 700000.
Само собой, речь только о так называемых "зарегистрированных" концлагерях в системе СС. На оккупированных территориях у нацистов было огромное множество разного рода ситуативных трудовых и полицейских лагерей (не говоря уже о дулагах и шталагах для военнопленных), численность узников которых была заметно выше. Но всё же. Именно на примере всех этих "официальных" заксенхаузенов, бухенвальдов и дахау наиболее нагляден гулаговский прирост з/к в 1933-м. Только за три месяца скачок на более чем 120 тысяч!
При этом начальник Гулага Матвей Берман писал зампреду ОГПУ Генриху Ягоде, что по планам на май и июнь того же года "население" Гулага должно было увеличиться ещё на... 255 тысяч зека!
Неудивительно, что в той авральной вакханалии руководство партии и "органов" серьёзно задумались об альтернативе трудовым лагерям в виде так называемых "трудовых посёлков". Изначально призванные разгрузить забитые вне всяких лимитов места лишения свободы, к тому же явно достигшие пределов расширения, они могли направить развитие всей советской пенитенциарной системы совсем по другому пути.
Могли, да не направили. Почему? Да всё потому же: обкатка на практике обернулась не меньшей вакханалией и кровью...
"Труд в СССР есть дело чести, доблести и геройства"
Идея создания так называемых "трудовых посёлков" возникла в недрах ягодинского ОГПУ во время кампании по "чистке" городов европейской части СССР от "нежелательного элемента". Вызвана она была всё той же коллективизацией, от которой крестьяне повсеместно спасались в городах. После обязательной паспортизации городских жителей чекисты стали выявлять незарегистрированных, но они быстро стали большой обузой.
Очевидно, на примере "кулацкой" ссылки, выбросившей в 1931/33 гг. более 2 миллионов крестьян в необжитые районы СССР на "спецпоселение", Ягода и решил убить двух зайцев: разгрузить Гулаг и избавиться от огромного потока арестованного в городах "деклассированного элемента". Историк Олег Витальевич Хлевнюк, один из крупных российских специалистов по Гулагу, пишет:
С целью размещения уже имеющихся огромных контингентов арестованных, осужденных к заключению и депортированных и создания условий для расширения карательных акций руководство ОГПУ выдвинуло план создания новой системы мест изоляции — трудовых поселков в отдаленных северных районах Западной Сибири и в Казахстане (...) Трудпоселенцы должны были заниматься исключительно сельским хозяйством, рыбными и кустарными промыслами. Благодаря этому, как рассчитывало ОГПУ, государство через год-два могло бы полностью освободиться от необходимости снабжать трудпоселки продовольствием, а в перспективе начало бы даже получать от них товарную сельскохозяйственную продукцию.
В правовом отношении трудпоселенцев предполагалось приравнять к спецпереселенцам первой волны — «кулакам».
Документы, свидетельствующие о том, как зарождались и чем обосновывались планы создания трудовых поселений и массовой ссылки, пока неизвестны. Однако очевидно, что в этой программе отразилось скептическое отношение руководства ОГПУ к лагерям и были реанимированы идеи о целесообразности сосредоточения значительной части заключенных на поселении в отдаленных районах, что упрощало (по сравнению с лагерями) их содержание и охрану...
Как всегда, на бумаге задумка выглядела очень заманчиво, но с первых же шагов реализации натолкнулась на множество препятствий. Уже на стадии обсуждения запланированную цифру в 3 млн. "трудпоселенцев" пришлось опустить до 2 млн. (по миллиону на Сибирь и Казахстан).
В начале февраля 1933-го руководство ОГПУ разослало в Западную Сибирь и Казахстан указания о подготовке расселения двухмиллионного контингента "трудпоселенцев", но резко запротестовали местные партийные руководители.
Так, глава Западно-Сибирского крайкома партии Роберт Эйхе в письме от 10 февраля 1933-го писал Сталину:
Это предложение совершенно нереально, объяснимо только тем, что товарищи, составляющие наметку плана, не знакомы с условиями севера. Какие бы материальные ресурсы в помощь краю центр не выделил, эго количество людей завезти, расселить, создать минимальные условия для зимовки за лето 1933 г. не можем». Эйхе сообщал, что даже после большой подготовки Западная Сибирь сможет принять вместо одного миллиона 250–270 тыс. человек...
В результате острых споров цифру ещё раз снизили с двух до одного миллиона "трудпоселенцев" и 10 марта 1933-го Политбюро утвердило предложение ОГПУ "об образовании трудовых поселков в районах Западной Сибири и Казахстана (по 500 тыс. человек в каждом крае)".
20 апреля 1933 г. было оформлено постановление СНК СССР об организации трудовых поселений ОГПУ, опять же, предварительно одобренное Политбюро. Историк Олег Хлевнюк пишет:
Постановление возлагало на ОГПУ организацию трудовых поселений «по типу существующих спецпоселков», в связи с чем Главное управление лагерей ОГПУ реорганизовывалось в Главное управление лагерей и трудовых поселений (в разряд трудовых поселений переводились и прежние «кулацкие» спецпоселения). В трудовые поселения предписывалось направлять следующие категории:
1) «кулаков» и «саботажников» хлебозаготовок;
2) высылаемых в порядке «очистки» западной государственной границы (в основном на Украине);
3) арестованных в связи с паспортизацией городов («кулаков», выявляемых на промышленных предприятиях, и «социально опасный элемент», уклоняющийся от выезда из крупных городов);
4) осужденных на небольшие сроки заключения (от трех до пяти лет включительно), кроме «особо социально опасных элементов» (...).
Что ж, сказано-сделано: уже в апреле 1933-го в запланированные места расселения "трудпоселенцев" стали прибывать первые эшелоны с тысячами полуживых и измученных этапом людей. Даже во внутренних отчётах ОГПУ не скрывалось, что зачастую из вагонов выгружали много трупов (гибли по пути).
Ну а произошедшее далее было настолько чудовищно, что даже у Сталина зашевелились на голове рыжевато-седые волосы. Впрочем, рассчитывать на иное в том аврале было просто авантюризмом...
Гора родила мышь
Виной всему трагедии, происходившие буквально повсюду. Ведь вопреки бравурным докладам, местные партийные и чекистские власти старались как можно скорее сбыхаться от навязываемого Москвой людского балласта. Доставляемых этапами "трудпоселенцев" буквально вывозили и бросали в наиболее отдалённых и неприспособленных для жизни районах.
Самой известной и символичной тогда стала трагедия на острове Назино, что на реке Обь на севере Западно-Сибирского края. В мае 1933 года в эти крайне суровые места баржами доставили два эшелона "трудпоселенцев" (около 6000 человек), большая часть из которых по документам состояла из "деклассированного элемента". Причём контингент был сугубо столичный — в основном жители Москвы и Ленинграда. О том, что произошло с этими людьми на острове, мы знаем благодаря пронзительному письму инструктора Нарымского окружного комитета партии В. А. Величко, отправленному на имя самого Сталина.
Благодаря действиям этого смелого человека "проблему" заметили в Политбюро и она стала предметом разбора на одном из заседаний в Москве. На место срочно были отправлены проверяющие из Сиблага, подтвердившие описанное Величко:
(...) Сам остров оказался совершенно девственным, без каких то ни было построек. Люди были высажены в том виде, в каком они были взяты в городах и на вокзалах: в весенней одежде, без постельных принадлежностей, очень многие босые. При этом на острове не оказалось никаких инструментов, ни крошки продовольствия (…) А все медикаменты, предназначенные для обслуживания эшелонов и следовавшие вместе с эшелонами, были отобраны еще в г. Томске (…)
На второй день прибытия первого эшелона, 19/V выпал снег, поднялся ветер, а затем мороз. Голодные, истощенные люди, без кровли, не имея никаких инструментов и в главной своей массе трудовых навыков и тем более навыков организованной борьбы с трудностями, очутились в безвыходном положении. Обледеневшие, они были способны только жечь костры; сидеть, лежать, спать у огня, бродить по острову и есть гнилушки, кору, особенно мох и пр. Трудно сказать, была ли возможность делать что-либо другое, потому что трое суток никому никакого продовольствия не выдавалось. По острову пошли пожары, дым. Люди начали умирать. Они заживо сгорали у костров во время сна, умирали от истощения и холода, от ожогов и сырости, которая окружала людей (…) В первые — сутки после солнечного дня бригада могильщиков смогла закопать только 295 трупов, неубранных оставив на второй день. Новый день дал новую смертность и т. д.
Сразу после снега и мороза начались дожди и холодные ветры, но люди все еще оставались без питания. И только на четвертый или пятый день прибыла на остров ржаная мука, которую и начали раздавать трудпоселенцам по несколько сот грамм. Получив муку, люди бежали к воде и в шапках, портянках, пиджаках и штанах разводили болтушку и ели ее. При этом огромная часть их просто съедала муку (так как она была в порошке); падали и задыхались, умирали от удушья.
Всю свою жизнь на острове (от 10 до 30 суток) трудпоселенцы получали муку не имея никакой посуды. Наиболее устойчивая часть пекла в костре лепешки, кипятка не было. Кровом оставался тот же костер. Такое питание не выправило положения. Вскоре началось изредка, а затем в угрожающих размерах людоедство. Сначала в отдаленных углах острова, а затем, где подвертывался случай.
(…) Комендатурой острова были зарыты в землю тысячи килограммов муки, т. к. она находилась под открытым небом и испортилась от дождей. Даже та мука, которая выдавалась трудпоселенцам, попадала не всем. Ее получали так называемые бригадиры, т. е. отъявленные преступники. Они получали мешки муки на «бригаду» и уносили их в лес, а бригада оставалась без пищи. Неспособность или нежелание организовать обслуживание людей дошло до того, что, когда впервые привезли на остров муку, ее хотели раздавать пятитысячной массе в порядке индивидуальном, живой очередью. Произошло неибежное: люди сгрудились у муки и по ним была произведена беспорядочная стрельба. При этом было меньше жертв от оружейного огня, чем затоптано, смято, вдавлено в грязь.
Надо полагать, комендатура острова и ее военные работники, во-первых, мало понимали свои задачи по отношению людей, которые были под их началом, и, во-вторых, растерялись от разразившейся катастрофы. Иначе и нельзя расценивать систему избиений палками, особенно прикладами винтовок и индивидуальные расстрелы трудпоселенцев (…)
Такие методы руководства и воспитания явились очень серьезной поддержкой начавшемуся с первых же дней жизни на острове распаду какой бы то ни было человеческой организации. Если людоедство явилось наиболее острым показателем этого распада, то массовые его формы выразились в другом: образовались мародерские банды и шайки, по существу царившее на острове. Даже врачи боялись выходить из своих палаток. Банды терроризировали людей еще в баржах, отбирая у трудпоселенцев хлеб, одежду, избивая и убивая людей. Здесь же на острове открылась настоящая охота и в первую очередь за людьми, у которых были деньги и золотые зубы и коронки. Владелец их исчезал очень быстро, а затем могильщики стали зарывать людей с развороченными ртами (…)
Всего, по оценкам комиссий, только в Назино из 6000 "трудпоселенцев" тогда погибли более 2000 человек! Причём были задокументированы случаи... каннибализма.
Кто-то, быть может, скажет, да и бог с ними, с "деклассированными", но давайте посмотрим на их личности. Кстати, обратите внимание, что в письме Величко вождю содержится и осторожная критика сталинских методов "чистки" городов от беспаспортных граждан:
Беда еще в том, что среди прибывших на трудовое поселение есть случайные, наши элементы. Главная их масса умерла, потому что была менее приспособлена к тем условиям, которые были на острове и на участках и, кроме того, на этих товарищей прежде всего упала тяжесть произвола, расправ и мародерства со стороны рецидива как в баржах, так и на острове и первое время на участках. Сколько их — трудно сказать, также трудно сказать кто [они], потому, что документы по их заявлению отбирались и на местах ареста органами, производившими изоляцию, и, главным образом, в эшелонах рецидивом на курение, однако некоторые из них привезли с собою документы: партийные билеты и кандидатские карточки, комсомольские билеты, паспорта, справки с заводов, пропуски в заводы и др. (…)
1. Новожилов Вл. из Москвы. Завод Компрессор. Шофер. 3 раза премирован. Жена и ребенок в Москве. Окончив работу собрался с женой в кино, пока она одевалась, вышел за папиросами и был взят.
2. Гусева, пожилая женщина. Живет в Муроме, муж старый коммунист, главный кондуктор на ст[анции] Муром, производственный] стаж 23 года, сын помощник машиниста там же. Гусева приехала в Москву купить мужу костюм и белого хлеба. Никакие документы не помогли.
3. Зеленин Григорий. Работал учеником слесаря Боровской ткацкой фабрики “Красный Октябрь”, ехал с путевкой на лечение в Москву. Путевка не помогла — был взят.
4.Виноградова, колхозница. Ехала к брату в Москву. Брат — начальник милиции 8 отделения. Взята по выходе из поезда в Москве.
5. Войкин, Ник. Вас. Член КСМ с 1929 г. рабочий фабрики «Красный Текстильщик» в Серпухове. (…) Три раза премирован. В выходной день ехал на футбольный матч. Паспорт оставил дома. Взят.
6. Матвеев И. М. Рабочий постройки хлебозавода № 9. Имел паспорт до декабря 1933 г. как сезонник. Взят с паспортом. По его словам, даже паспорт никто не захотел смотреть...
Как видите, было от чего зачесаться самому Сталину в Москве. Разумеется, все материалы расследования были моментально засекречены (о трагедии станет известно лишь в бурные годы Перестройки). Но, справедливости ради, едва только подтвердилось описанное в письме, вождь приказал остановить запланированные депортации "трудпоселенцев", благодаря чему сама идея "трудовых посёлков" была скомпрометирована и признана нецелесообразной. Таким образом, модель набирающего обороты Гулага победила и закрепилась окончательно.
А ведь, не узнай Сталин тогда о Назине, история советской пенитенциарной системы могла бы пойти немного по другому пути. Нет сомнений, что "трудпоселения" существенно изменили бы саму основу советской лагерной системы. Олег Хлевнюк пишет:
Планы создания миллионной системы трудопоселений провалились еще на начальной стадии их реализации (...)
Почти двухмиллионная сеть трудпоселений, будь она создана, по численности во много раз превосходила бы лагеря (...) Далеко идущие последствия имели также намерения перевести в трудпоселки осужденных на сроки от 3 до 5 лет. Ранее эти контингенты подлежали обязательному заключению в лагеря и, более того, составляли значительную часть лагерного «населения» — по данным на 1 января 1934 г., например, заключенные, осужденные на срок от 3 до 5 лет включительно, составляли 53,7 % всех лагерников. Таким образом выполнение принятых решений на практике означало бы превращение лагерей в относительно немногочисленные зоны изоляции наиболее опасных уголовных преступников и политических заключенных. Основой Гулага стали бы не крупные лагеря, эксплуатирующие заключенных на строительстве индустриальных объектов, а сельскохозяйственные и промысловые (рыбный промысел, лесозаготовки, кустарное производство) поселения. Несколько миллионов трудпоселенцев превращались в своеобразных государственных крепостных крестьян...
Правда, стало бы от этого легче самим невольникам, получилось бы, например, избежать почти двух миллионов умерших в Гулаге, остаётся только гадать. Судя по "Назинской трагедии", система была бы не менее смертоносной. По крайней мере, на этапе становления.
Что ж, получилось как получилось, при этом историк Хлевнюк считает, что именно благодаря исчерпанию лагерные и "трудпоселенческих" лимитов советским властям пришлось уже в 1934 году срочно корректировать "генеральную линию" и сворачивать разнузданный террор на селе. Уже чисто по техническим причинам "врагов народа" некуда было сажать.