Сето — малочисленный финно-угорский народ. В начале XX века часть из них переселилась из-под Пскова в Сибирь за свободной землей. Галина Евсеева родилась в сетоской деревне в Красноярском крае. В интервью Newslab она рассказала, почему старики просили похоронить их в национальных одеждах, за что их предков называли «полуверцами» и каково это — быть последним носителем родного языка.
«Язык, какой он был 100 лет назад»
Сето исторически проживали на границе русских и эстонцев. Эта территория называется Сетомаа (от слова «маа» — земля) и охватывает Печорский район Псковской области и юго-восток Эстонии. После столыпинской реформы из-за нехватки наделов в родных краях часть сето переселилась в Сибирь, на свободные земли. Так в Красноярском крае появились сибирские сето.
Получается, что сегодня мы живем в двух местах, и расстояние между нами — половина страны. Нас осталось очень мало: в последнюю перепись населения насчитали всего 234 человека. В паспортах мы долгое время были записаны эстонцами, но называть нас сибирскими эстонцами в корне неверно. У меня папа эстонец, а мама сето, и с эстонцами мы друг друга не понимаем — языки схожи, но они разные. В Эстонии сето вообще не признаны отдельным народом, их считают просто «православными эстонцами», видимо, по политическим причинам. А в России с 2010 года сето внесены в список малочисленных коренных народов и находятся под охраной государства.
Сето на фестивале в Псковской области
Источник: vk.com/id233001283
С западными сето мы общаемся. С начала двухтысячных годов проводится международный фестиваль «Сетомаа. Семейные встречи». Но между нами есть различия.
Этнограф Маре Пихо, которая открыла для большой публики сибирских сето, однажды сказала: «Если вы хотите знать язык сето таким, каким он был 100 лет назад, поезжайте в Сибирь». Наша культура здесь законсервировалась, в то время как на западе в язык вошло много эстонских слов. Мы же, если и заимствуем, то только из русского.
Даже вышивки у нас разные. Традиционные варежки из Сетомаа имеют блеклые цвета: белый, серый. А сибиряки почему-то любят яркие оттенки: ярко-розовые, красные, синие с цветастым орнаментом. Может, у нас просто природа более яркая.
«В первый класс пошли, не зная ни слова по-русски»
Я родилась и по сей день живу в деревне Булатновка Партизанского района. Детство было обычным, деревенским: родители много работали, у нас были свои обязанности по хозяйству, но мы успевали и на речке искупаться, и в лесу погулять.
Язык сето мы знали и говорили на нем свободно. Мое поколение — четвертое и, к сожалению, последнее, которое владеет им полноценно. Родители говорили на нем, мы, дети, между собой — тоже. Некоторые из нас, когда пошли в первый класс, вообще ни одного русского слова не знали. В школе даже был специальный «нулевой» класс, чтобы обучить детей русскому. Меня за лето натаскали старшие двоюродные сестры, поэтому к сентябрю я уже кое-что понимала.
У людей моего возраста, кому сейчас плюс-минус 60 лет, в семье всегда была бабушка, которая говорила только на языке сето. А вот среди наших детей язык знают единицы. Чтобы исправить ситуацию, мы недавно нашли преподавательницу из Санкт-Петербурга. Она знает эстонский и карельский, владеет методикой. Мы, как носители, помогаем ей. Провели уже 10 онлайн-уроков, но учеников пока всего пятеро: из Алтая, Омска, Красноярска. И все — люди старшего возраста, молодежи среди них нет.
«Всё равно неправильно спели!»
После школы я уехала в Красноярск, выучилась в сельскохозяйственном институте, поработала там, а потом мы с мужем вернулись в деревню. И как раз в 1987 году к нам приехала первая научная экспедиция из Эстонии. Одна женщина, которой было интересно узнать больше про историю сето, написала письмо в те края. Оно каким-то чудом попало в Тартуский национальный музей — там наличию сето в Сибири удивились, решили проверить. Приехали и увидели: да, здесь точно живут сето, поют песни, знают язык.
Потом, с 2007 года, к нам стали приезжать и фольклористы из Тарту. Было еще около пяти экспедиций. Завязалась крепкая связь с исторической родиной: они присылали нам книги на родном языке, здорово помогали. Поначалу быть «предметом изучения» было стеснительно, мы боялись сказать что-то лишнее. А сейчас уже привыкли: мы раздаем интервью, про нас снимают видео.
Наши народные песни в 2009 году ЮНЕСКО внесло в список нематериального культурного наследия мира. Хорошо, что с первых экспедиций сохранились аудиозаписи того, как пели наши бабушки. Это уникальные и очень сложные песни-многоголосицы. Мы сами пробовали их разучивать — только одну мелодию осваивали недели две, долго не могли понять, как поется припев. По правилам, запевала поет звонким (первым) голосом, а остальные низким подхватывают. Мы учились этому целенаправленно.
Известен курьезный случай. В деревне Хайдак (она находится в пяти километрах от нас и негласно считается столицей сибирских сето) создали фольклорный коллектив «Лиль» — «цветок» в переводе. Дочь попросила свою старенькую маму, крестьянку второго поколения, научить их песням. Та дала слова, показала мотив. А после первого концерта сокрушалась: «Всё равно неправильно спели!».
По содержанию песни были обыденными: что видели, то и пели. Но было много обрядовых — плач невесты, плач по умершему, старинные рунические песни. Современные мелодии петь проще, но они уже не такие красивые.
«Жили и питались просто, по-крестьянски»
Осознание уникальности моего народа пришло ко мне уже в зрелом возрасте. В 2001 году в школе освободилась комната, и мы с учителями решили создать небольшой музей. Когда пошли по дворам собирать материал, я поняла, насколько у нас самобытная культура. В 2009 году школу закрыли, музей было некуда девать. Мы нашли добротную, но запущенную избу бывшего купца, привели ее в порядок, и теперь экспозиция находится там.
Самая ценная часть нашей коллекции — текстиль. Это «боговы» (святые) полотенца, которые были вытканы на исторических землях и привезены сюда. Представляете, насколько это было важно для переселенцев? Они не бросили свои ткани, костюмы и украшения. В Сибири им было не до ткачества: нужно было строить дома, разрабатывать пашню, обживаться. Времени не хватало даже на то, чтобы сделать грубый лен для повседневной одежды, не говоря уже о сложных узорах.
Традиционная пища у сето тоже была самой простой, крестьянской. Готовили тушеную капусту с мясом и добавляли туда перловую крупу для сытости. Очень любили картошку: отваривали ее целиком, а отдельно брали творог, заливали холодной водой, солили и ели эту творожную похлебку с картошкой.
«Завещали похоронить себя в традиционной одежде»
На исторической родине в Эстонии к традиционным костюмам относятся очень трепетно. Там соблюдают все правила их ношения, например, ленточки должны быть длиной ровно два метра, подобраны идеально одна к одной — ни шагу в сторону.
Вообще существует два вида женского костюма. В первой половине XIX века носили белый сарафан из тонкой шерсти с рубашкой. Прорези у горла и рукавов украшались красной каймой — это считалось оберегом от злых духов. Во второй половине века перешли на глухой черный сарафан трапециевидной формы и рубашку новгородского типа с широкими рукавами и красным геометрическим орнаментом.
Головные уборы тоже имели значение. Молодые девушки носили веночек — «ваник». Выходя замуж, женщина должна была спрятать волосы под длинное белое полотенце с узорами и кружевом на концах, сверху надевался платочек и ленты. Мама рассказывала, что у моей бабушки в сундуке лежали невероятно красивые широкие атласные ленты.
Особое место занимали серебряные украшения из монет времен Николая II. Нагрудное украшение — фибула в виде чаши — могло весить вместе с прочими цепочками с подвесками до 6 килограммов! Ее надевали девушке на свадьбу как оберег. Женщина носила фибулу, пока была в фертильном возрасте, а после 50 лет начинала постепенно снимать с себя все эти тяжести, оставляя к старости лишь тонкую цепочку.
К сожалению, в Красноярском крае старых нарядов почти не осталось. Для музея я с трудом собрала один комплект: рубашка от одной хозяйки, сарафан от другой. Я долго не понимала, куда всё исчезло, ведь на старых фотографиях женщины в деревнях сплошь в национальных нарядах. А потом увидела снимки с похорон. Истинные носители культуры из первого и второго поколений переселенцев поняли, что их детям и внукам всё это уже не нужно. И они просто завещали похоронить себя в традиционной одежде. Покойники на фото лежат в тех самых костюмах.
Сейчас мы шьем наряды сами, покупаем готовое полотно. Технология, конечно, не та, но зато жива память. Я даже забрала себе настоящий ткацкий станок одной уезжавшей бабушки — ее внук после отъезда женщины грозился сжечь его в печи. Буду пробовать ткать сама.
«Священники просто не знали, что с этим делать»
История с верованиями и легендами у сето тоже очень интересная. Окружающие народы давно приняли христианство, а сето оставались язычниками примерно до XV века. Когда настоятель Псково-Печерского монастыря Корнилий начал массово обращать их в православие, сето крестились, но от старых обычаев не отказались. За это русские прозвали нас «полуверцами».
Например, они продолжали верить в божественную силу камней. На старой родине был огромный камень: верили, что если бесплодная женщина к нему прислонится, то сможет родить. И прежде чем идти в церковь, сето оставляли подношения у этого камня. Даже в самом православном храме они оставляли святым дары. Подходили к статуе Николая Угодника, складывали узелки и... мазали ему губы маслом по языческому обычаю! Священники просто не знали, что с этим делать.
Тем не менее, сето строго соблюдали церковные обычаи — наверное, даже строже, чем русские. В праздники наряжались, шли на службу. Но после нее устраивали пир, жгли костры, танцевали под гармошку.
Главный языческий бог сето — Пеко, бог плодородия. По легенде, сейчас он спит в пещере у Псково-Печерского монастыря и во сне передает свою волю народу через наместника. Чтобы выбрать этого наместника, эстонские сето проводят праздник — День королевства.
Интересно, что наши переселенцы в Сибири про Пеко уже ничего не помнили, этот миф жил только в самых глухих западных деревнях, пока ее не отыскали фольклористы. В 1950-х годах легенду записали, а народная сказительница Анна Вабарна сочинила на ее основе стихотворный эпос, который за ней записывали ее дочери.
«Искусственно разбудить интерес к корням невозможно»
Заставить молодежь помнить свои корни сложно. Когда дети маленькие, им все интересно. Потом наступает отрицание — даже слышать не хотят о традициях. И лишь повзрослев, некоторые начинают осознавать свою принадлежность к народу. Я думаю, нужно просто дожидаться этого момента и тогда всячески поддерживать интерес. Искусственно разбудить его невозможно.
Музей мы создавали для себя, для местных детей. Никто не думал о масштабах. А теперь к нам едут туристы из Красноярска и других регионов, особенно на День сибирских сето, который мы проводим в первую субботу августа.
За эти годы было много моментов, когда хотелось всё бросить. Я стискивала зубы, впадала в депрессию, плакала. Болезненно переживала, когда кто-то из энтузиастов не выдерживал и уходил из нашего актива, уговаривала их вернуться. Но я поняла одно: если освобождается место, пустым оно не будет.
Буквально в последний год к нам в сообщество пришли новые потрясающие люди: художница, музыкант, играющий на гуслях, интеллектуалы с высшим образованием. Я не знаю, откуда берутся силы продолжать, но я точно знаю, что не могу это оставить.