На блюдце лежала ложечка с гнутой ручкой. Та самая, из свадебного сервиза, который мама подарила нам с Олегом восемь лет назад. Я думала, после моего ухода сервиз исчезнет в шкафу. А он стоял на столе. И ложечка лежала так, будто ждала меня.
Я взяла мочку уха пальцами. Привычка с детства, когда говорят что-то, на что отвечать нельзя.
– Мам.
– Что мам? Я тебя родила, я тебе плохого не пожелаю. Олег непьющий, работящий, тебя не обижал. А ты собрала вещи и ушла. Как девчонка.
Мне тридцать четыре. И я полгода ходила к юристу, прежде чем подать заявление о расторжении брака.
***
С мужем мы прожили восемь лет. За эти годы я ни разу не покупала себе зимнюю куртку без спора. Не потому что денег не было. Я работаю бухгалтером, зарплата нормальная. Просто счёт был общий, а слово при счёте всегда оставалось его. Спор о моей куртке тянулся два месяца. Он ходил в новой пуховке. Я доносила старую.
– Ты транжиришь, – говорил он, открывая холодильник. – Сыр опять кончился. Куда ты столько берёшь?
Сыр кончился, потому что муж сам брал его на работу. Кусочками. Каждое утро. Я молчала. Потом стала прятать сыр в ящик с овощами. Потом перестала его покупать. Потом перестала есть дома.
Когда я сказала ему, что ухожу, он рассмеялся. Налил себе чай. Сел на диван и включил телевизор. Не оборачиваясь, бросил:
– Куда ты денешься, дура.
Я снимала квартиру три недели. На свои деньги. Те, что откладывала по две тысячи в месяц на отдельную карту, о которой он не знал.
***
Через две недели после переезда позвонила мама.
– Олег приходил.
– К тебе?
– Ко мне. Плакал, Ир. Сидел на табуретке и плакал. Мужик.
Я сжала мочку уха.
– Мам, я не вернусь.
– Я не говорю вернись. Я говорю: ты приди, мы посидим, чаю попьём. Поговорим как взрослые.
Я согласилась. Зря.
***
Когда я зашла в мамину квартиру, в коридоре стояли мужские ботинки. Не мои. Не мамины. Сорок четвёртый размер, тёмно-серая замша. Я узнала их сразу.
– Сюрприз, – сказала мама из кухни. – Так вышло. Он только зашёл.
Бывший сидел за столом. В моей старой кружке, которую я оставила. Лицо у него было виноватое, как у школьника после двойки. Я знала это лицо. Восемь лет знала.
– Ир, – сказал он. – Я подумал. Я был не прав.
– В чём?
– Во всём.
Мама улыбалась. Перебирала пальцами янтарные бусы. Эти бусы появлялись, когда мама гордилась собой. Когда вела хорошее дело, как ей казалось.
Я села. Не потому что хотела. Потому что ноги стали тяжёлые.
– Мы все ошибаемся, – сказала мама. – Главное, уметь прощать. Я вот папу твоего сколько раз прощала.
Он кивал. Молчал. Ждал, когда я тоже кивну.
Я не кивнула.
– Олег, – сказала я. – Ты ел сыр на работе восемь лет. И каждый раз говорил, что это я съела.
Он моргнул.
– Ты о чём?
Мама поставила между нами тарелку с пряниками.
– Ну вот опять. Из-за сыра! Из-за сыра рушить семью.
Я встала.
***
В тот вечер мама догнала меня в подъезде. С коробкой из-под обуви в руках.
– Ир, постой. Тут его трудовая, копии. Он просил передать. Сказал, тебе для бумаг нужно.
Я открыла коробку. Сверху действительно лежали копии его документов. А под ними наша свадебная фотография в рамке. Я в белом, он в сером. Мама на фото улыбается шире, чем мы оба.
– Это зачем?
– Возьми домой. Поставь. Пусть напоминает.
– О чём?
– О том, что у вас была семья.
Я закрыла коробку.
– Мам.
– Что?
– Хороший человек, мам, для кого? Для тебя или для меня?
Мама поправила бусы.
– Не говори так. Я же мать.
– Ты мать. Но ты держишь его документы у себя. Ты варишь ему чай. Ты сводишь нас за столом. Ты говоришь, что я не умею ценить. А я восемь лет ценила то, что ценить нельзя.
Бусы выскользнули у неё из пальцев и стукнулись о пуговицу пальто.
– Я хотела как лучше.
– Я знаю. Поэтому я тебя не виню. Но коробку забери.
Я отдала ей рамку. Замерла на секунду, потом отдала и копии трудовой.
– Это его документы. Пусть он сам забирает. У тебя.
Спустилась по лестнице. Не оборачиваясь.
***
Дома я поставила чайник. Старый, эмалированный, ещё бабушкин. С отколотым носиком. Он свистит криво, но свистит.
Свадебный сервиз остался у мамы. Пусть стоит. Ложечка с гнутой ручкой тоже. Я пью из бабушкиной кружки. Кружка щербатая, на ней нарисована земляника, и одна ягода стёрлась почти полностью.
Мама позвонила через три дня. Я не взяла. Потом перезвонила сама. Поговорили про погоду. Про то, что у соседки родился внук. Про бывшего ни слова. Ни она, ни я.
Иногда я ловлю себя на том, что снова держу мочку уха. Реже, чем раньше. Но ловлю.
Я правильно сделала. Наверное.
А чайник свистит. Криво, по-своему. И я наливаю кипяток только в одну кружку.