Добравшись до гарнизона и сутки отдохнув, я приступил к своим обязанностям военкома миномётного батальона. Приняли меня командиры дружелюбно и понимающе. Среди них были: старший лейтенант Романенко, участник боёв под Москвой, кадровый офицер-дальневосточник капитан Подольский, командир 1-го стрелкового батальона, командир полковой батареи 76-мм орудий Горлицын Сергей, инженер, свердловчанин.
Программа военной подготовки оказалась насыщенной. Нам предстояло обучить уплотненный контингент из переменного состава — людей разных судеб, характеров, опыта. Среди них было немало из мест заключения по статье 74 (хулиганство). Командир полка – майор Симонов, комиссар – старший политрук Манакин, герой Советского Союза, участник войны с белофинами (1939-1940г.г) лично провели погарнизонные ночные занятия, полковые учения. В середине марта 1942 мы должны были завершить всю военную подготовку и отправиться на фронт.
Закончилась наша учёба двухсуточными дивизионными учениями максимально приближёнными к реальным боевым, фронтовым действиям. Грохот стоял такой, будто война уже здесь: били пушки, миномёты, автоматы — всё стреляло по условному противнику с недолётами и перелётами снарядов. Атаковала пехота.
Ночевал я в последние учебные зимние дни у Василия Скаткова, их полк тоже участвовал в учениях. Василий — теперь политрук миномётной роты, человек удивительно душевный и открытый. Мы разговорились у печки, пили горячий чай из железных кружек и делились воспоминаниями о доме. Василий рассказывал о своей семье, о том, как мечтал вернуться к ним после войны. Это была наша предпоследняя встреча.
По завершению учений мы собрались и прибыли на станцию Ирбитские Вершины — небольшую платформу среди заснеженных лесов Свердловской области, в Сухоложском районе. Воздух был морозным, колючим, а небо — ясным, почти безоблачным. Скоро эшелон увезёт нас на фронт. Мы, офицеры, выстроились у деревянного здания станции. Фотограф попросил нас встать вместе для снимка — на память, на долгую память.
Он щёлкнул затвором. Вспышка, короткий миг — и момент запечатлён. Кто-то из солдат бросил:
— На удачу, товарищ командир?
— На победу, — ответил Романенко. — И на возвращение домой.
В июле 1942 года Василий Скатков пал смертью храбрых в боях на Воронежском фронте. А незадолго до этого, жарким июльским днём, мы случайно встретились у колодезя в деревне Верейки. Немцы только что были выбиты оттуда, и в воздухе ещё витал запах гари и пороха. Мы с Василием набрали касками холодной воды — она казалась особенно вкусной после долгого сражения. Он достал из вещмешка бутерброды, разделил со мной.
— На-ка, поешь, — протянул он мне половину. — После такого боя не грех подкрепиться!
Мы посмеялись, вспомнили какую-то давнюю шутку, поговорили о том, что скоро, может, вернёмся в Перелюб и отпразднуем победу где-нибудь в тихом месте, у реки. Потом он достал папиросы немецкой марки, по единой закурили.
Тогда я не знал, что вижу его в последний раз. Но образ Василия — его улыбка, его доброта, его готовность делиться последним — останутся со мной навсегда.
В конце марта 1942 года наша 167-я стрелковая дивизия, довооружившись в Моршанске, что в Тамбовской области, в составе 5-й танковой армии А.И. Лизюкова вступила в боевые действия на Брянском фронте. Первые мои бои оказались крайне тяжёлыми, я сходу, не имея боевого опыта, попал в кровавую мясорубку.
Обстановка на фронте изменилась не в лучшую сторону. В первой половине 1942 года немецкие войска перешли в масштабное наступление на юге Украины. Они продвигались через Купянск в направлении Воронежа, а затем — дальше на юг. Линия фронта дрожала под натиском врага. Это одни из самых трагичных и кровопролитных моментов Великой Отечественной войны. Группировка фашистских немецких и венгерских войск рвалась к Воронежу, а её центральная часть должна была идти на Сталинград. Врага надо было остановить, и сделано это было ценой невероятных потерь. Перед генералом Лизюковым поставили почти самоубийственную задачу: нанести удар по фланговым силам врага, прорваться в тыл и любой ценой продвинуться вперёд. По замыслу командования, это должно было отвлечь основные силы фашистов от наступления и тем самым остановить его.
6 июля 1942 года 5-я танковая армия нанесла удар по флангу прорвавшейся на воронежском направлении немецко-фашистской армейской группы «Вейхс» и сорвала попытку прорыва противника к северу от Воронежа. К сожалению, операция оказалась неудачной. Удар был нанесён, но немцы сопротивлялись отчаянно: эффект неожиданности не обратил их в бегство. С помощью вражеской авиации большинство наших танков было уничтожено — я видел, как одновременно сгорало по 6–7 машин вместе с экипажами. Тем не менее немцы сняли с основного фронта часть сил и бросили их во фланги, чтобы расправиться с нами. В связи с этим задачу можно было считать выполненной.
10 июля Лизюков ввёл в бой ещё один танковый корпус, днём позднее, 11 июля, советские атаки продолжались, но не приводили к результату. А уже 12 июля немецкие танковые дивизии, получившие новые подкрепления, сами атаковали армию Лизюкова, сразу с трёх направлений.
18 июля 1942 года 5‑я танковая армия после тяжелейших боёв была расформирована. Из остатков бригад танковой армии сформировали второй танковый корпус, командиром которого был назначен Александр Ильич Лизюков. Корпус Лизюкова продолжил сражаться в составе Воронежского фронта, который требовалось удержать любой ценой. Для поддержки танкистов корпусу генерала А. И. Лизюкова были приданы 340‑я, 193‑я и наша 167‑я дивизии. Как известно, танки способны прорвать оборону противника, но без поддержки пехоты закрепиться на новых рубежах они не могут.
Продолжались ожесточённые бои. Противник превосходил нас числом и техникой. Мы держались из последних сил, отбивая одну атаку за другой. Земля дрожала от взрывов, воздух был пропитан порохом и дымом. Потери у нас были колоссальные, особенно в боях за Задонское шоссе — единственный путь связи с резервными силами. Наряду с немцами здесь орудовали венгры, которые даже превосходили германцев в изощрённости своих зверств.
Помню, в самом начале боёв под Воронежем один опытный солдат, воевавший с первых дней войны, сказал мне — как будто это могло успокоить:
— По крайней мере теперь всё ясно и понятно. Тут — мы, там — враги. Тут — наши окопы, там — их. Можно спокойно воевать и умирать. Война стала нормальной. В сорок первом мы такого удовольствия не имели…